Мартинетта почти выбежала из комнаты, ослепленная эмоциями, которые помогли ей произнести столь отважную речь.
Спускаясь по ступеням галереи, она налетела на своего отца, который поднимался по лестнице с маленьким Арчи Саблетом на руках. Ребенок был одет самым гротескным образом – в слишком большие для его миниатюрной фигурки грубые джинсовые вещи какого-то негритянского мальчика. Сам Эварист, судя по всему, недавно принимал ванну, не позаботившись о том, чтобы предварительно снять с себя одежду, которую уже наполовину высушили ветер и солнце.
– Вот ваш малыш, – объявил он, вваливаясь в комнату. – Вы не должны разрешать этакому малютке
Мистер Саблет вскочил с места. Его примеру почти с той же поспешностью последовали остальные. Через мгновение он, дрожа от испуга, уже держал своего маленького сына на руках. Ребенок оказался цел и невредим, только немного бледен и возбужден после недавнего весьма опасного погружения в воду.
Эварист на неуверенном, ломаном английском поведал, что уже около часа рыбачил на озере Каранкро, когда заметил мальчика, плывшего на веслах в раковинообразной пироге по глубоким черным водам. Близ возвышавшейся над озером кипарисовой рощи пирога запуталась в тяжелом мхе, свисавшем с ветвей деревьев и волочившемся по воде. Не успел Эварист и глазом моргнуть, как лодка перевернулась, он услыхал крик мальчика и увидел, как тот исчез под неподвижной темной гладью озера.
– Когда я доплыл с ним до берега, – продолжал Эварист, – то поспешил в хижину Джейка Батиста, мы растерли парнишку, согрели и переодели его в сухое, как видите. Теперь с ним все в порядке, месье. Но вы больше не должны позволять ему плавать в пироге одному.
Следом за Эваристом в столовую возвратилась Мартинетта. Она заботливо прощупала мокрую одежду отца и по-французски умоляла его вернуться домой. Мистер Хэллет немедленно велел подать этим двоим горячий кофе и теплый завтрак, и отец с дочерью устроились в конце стола, с присущим им совершенным простодушием не выказывая ни малейшего неодобрения. Уилкинс обслуживал их с видимой неохотой и плохо скрываемым презрением.
Когда мистер Саблет с нежным вниманием поудобнее устроил сына на диване и убедился, что ребенок ничуть не пострадал, он попытался найти слова, чтобы отблагодарить Эвариста, за услугу которого нельзя было отплатить никакими сокровищами. Тому показалось, что эти горячие, проникновенные выражения, внушавшие ему робость, преувеличивают важность его поступка. Он изо всех сил пытался спрятать лицо, низко наклоняясь к своей чашке с кофе.
– Надеюсь, теперь вы позволите мне сфотографировать вас, Эварист, – умоляюще произнес мистер Саблет, кладя руку на плечо акадийца. – Я хочу поместить ваш портрет среди самых дорогих мне вещей и назову его «Герой с байю Теш».
Это заверение как будто страшно огорчило Эвариста.
– Нет, нет, – запротестовал он, – вытащить маленького мальчика из воды – никакое не геройство. Мне это было так же нетрудно, как поднять на ноги ребенка, упавшего на дороге. Я не согласен. И сниматься не буду,
Мистер Хэллет, который наконец уяснил намерение своего друга, пришел ему на помощь.
– Говорю тебе, Эварист, позволь мистеру Саблету сделать твой портрет, и ты сам можешь назвать его, как тебе заблагорассудится. Не сомневаюсь, он тебе позволит.
– Весьма охотно, – согласился художник.
Эварист взглянул на него снизу вверх с робкой ребяческой радостью.
– По рукам? – спросил он.
– По рукам, – подтвердил мистер Саблет.
– Папа, – зашептала Мартинетта, – тебе лучше вернуться домой и надеть другие брюки и парадный пиджак.
– И как же мы назовем этот снимок, о котором было столько разговоров? – весело осведомился плантатор, стоявший спиной к огню.
Эварист принялся с деловым видом старательно выводить на скатерти воображаемым пером воображаемые буквы: он не смог бы написать настоящие буквы настоящим пером, ибо не умел писать.
– Вы напишете под снимком, – неторопливо произнес он, – «Это портрет миста Эвариста Анатоля Бонамура, джентльмена с байю Теш».
Дни и ночи мадам Делиль были очень одиноки. Ее муж Гюстав находился далеко в Виргинии, вместе с Борегаром, а она здесь, в старом доме на байю Сент-Джон, одна со своими рабами.
Мадам была очень красива. Настолько красива, что находила немалое развлечение в том, чтобы часами просиживать перед зеркалом, созерцая собственную красоту, восхищаясь блеском своих золотистых волос, нежной томностью голубых глаз, изящными очертаниями фигуры и персиковым цветом кожи. Она была очень юна. Так юна, что подымала возню с собаками, дразнила попугая и засыпала по ночам, лишь когда старая негритянка Манна Лулу садилась рядом с кроватью и рассказывала ей свои истории.
Короче говоря, она была сущее дитя, не способное осознать значение трагедии, которая разворачивалась перед цивилизованным миром, держа его в тревожном напряжении. Ее затронуло лишь непосредственное воздействие ужасной драмы: мрак, который, распространяясь во все стороны, пронизывал ее собственное существование и лишал его радости.
