Лешка решил, что обязательно пойдет маршем, как те бравые солдаты на площади, и тут же приступил к тренировке – получалось не очень, ноги путались, но он упрямо с этим боролся. Родители периодически поправляли юному вояке направление марша, а сами шли чуть сзади, посмеиваясь над потешным сыном.
Всё вокруг превратилось в сплошной праздник. То тут, то там были организованы небольшие сцены, на них звучала музыка, проходили представления, или просто танцевали под старые вальсы люди. Широкий проспект, ведущий к месту начала шествия, был открыт для пешеходов. Люди медленно шли по нему. В руках многие держали красные флаги и штандарты с фотографиями. Будто в самом воздухе было разлито торжественное светлое настроение.
Наконец они были на месте.
Это тоже была площадь, но другая. Ее почти полностью заполняла немного взбудораженная, хаотичная народная масса. Метавшиеся из стороны в сторону волонтеры пытались ее как-то упорядочить, построить, организовать. И дело пошло – через полчаса на площади вытянулась, словно огромная змея, широкая и длинная колонна. Лешка и родители оказались где-то посередине, со всех сторон их окружили ряды людей. И словно вторым этажом над всеми возвышались бесчисленные штандарты с черно-белыми и иногда цветными фотоснимками. На них были лица фронтовиков – предков пришедших на праздник горожан.
Всё время, пока формировалась колонна, откуда-то спереди доносилась военная музыка – вдруг она смолкла, и вместо нее громко прозвучало объявление – шествие начиналось. Будто какой-то разряд пробежал от головы колонны к ее хвосту – люди, до того переминавшиеся с ноги на ногу и в ожидании болтавшие друг с другом, все разом подобрались, приготовились… И наконец ряды двинулись.
Лешка никогда не видел такого скопления народа и даже немного испугался толпы. Поначалу он просто шел, держа мать за руку и стараясь не отставать. Мальчик глазел во все стороны, но почти ничего не разбирал – вокруг были лишь бесконечные ряды идущих. Наконец отец снова поднял его на плечи – и тут он, как и во время парада, смог увидеть нечто для него удивительное.
По широкому проспекту медленно, но неумолимо текла настоящая человеческая река. Не видно было толком, где она брала начало и где кончалась – столько было людей. Бесчисленные лица: мужчины, женщины, подростки, дети, старики – все они сливались в едином могучем потоке. Над размеренно шагавшим шествием так же неспешно тянулись тысячи и тысячи фотопортретов. Со снимков глядели в мир очень разные люди. Юные и пожилые, мужчины и женщины, в скромных гимнастерках и в парадной форме, с одиноким, гордым орденом на груди и сплошь усеянные наградами. Смотрели тихо и устало, прямо и смело. Очень разными были они, эти люди со снимков. И в то же время чем-то неуловимо похожи.
То тут, то там периодически вспыхивали, как случайные всполохи, песни. Случалось, что песню подхватывали, она разгоралась, заражала собой всё новые и новые ряды, и вот уже сотни людей нестройным и шумным хором пели «Катюшу», «На поле танки грохотали», «Смуглянку». Песня крепла, мужала и уносилась в небо, будто желая, чтоб ее услышали те, кому был посвящен этот марш.
Лешка почти не знал слов, но тоже старался подпевать – повторял за всеми или угадывал что-нибудь в рифму. Пели и его родители, и все вокруг – остаться в стороне было невозможно. Это происходило как бы помимо воли человека, просто что-то изнутри выступало наружу, заслышав ожившую в тысяче голосов фронтовую песню и спеша с ней слиться.
Трудно описать это состояние. Лешка никогда такого не испытывал, а поглядывая изредка на родителей, понял, что и они поражены происходящим. Он чувствовал себя растворенным во всей этой людской массе, в этом шествии, в звучных могучих песнях. Он словно перестал быть отдельным, обособленным от мира мальчиком Лешей, но при этом не потерял себя, не ощутил угнетения или какого-то страха. Ему случалось уже теряться в больших толпах – тогда он метался в панике, судорожно искал знакомое лицо или место – но то, что происходило теперь, было совсем иным. Он, напротив, чувствовал себя ужасно большим и сильным, в каком-то смысле он ощущал себя всей этой людской рекой, но в то же время – лишь малой частью ее. Впервые Лешка почувствовал тогда по-настоящему, что значит «вместе».
Время текло незаметно. Странно, но ни жара, ни жажда не волновали их. С азартом они шагали вперед, подхватывали всё новые и новые рождавшиеся где-то в недрах толпы песни. Вот уже подошли к Мамаеву кургану. Отец первым увидел выросшую впереди фигуру «Родины-матери» и, перекрикивая царивший вокруг шум, указал на нее сыну:
– Лешка, смотри, вон она!
Мальчик повернул голову туда, куда устремилась отцовская рука, и разинул рот в изумлении. Он, конечно, уже знал знаменитую статую по фотографиям, но увидеть ее вживую было совсем иначе. Словно мифическая богиня, она возвышалась где-то далеко впереди, и казалось даже, что она парит в воздухе, над поросшими зеленью склонами кургана.
