Они выпили, девушка тут же отставила свой бока в сторону, Хайш допил позже ее, поставил пустой бокал рядом с бокалом девушки и впился поцелуем в нежные губы.
Девушка с удовольствием отвечала. Лорд даже не понял, что его спины полосуют не человеческие ноготочки, а длинные когти.
Оторвавшись с трудом от таких сладких губ, Хайш потянулся к пуговицам рубашки.
- Я сама! - взмолился нежный голос.
Вампир опустил руки, сознание мутилось. Его шелковая черная рубашка свалилась вниз, тонкие нежные пальчики скользнули по ледяной мраморной коже. Четыре острых клыка, вспоровших его запястье, Хайш воспринял как странный бред, затухающим сознанием он успел понять, что от этого бреда он больше не очнется, и тьма поглотила его сознание.
Сиреневые глаза сверкнули в темноте довольством, выпрямившись, девушка прошлась по комнате. Приняла теплый душ, смывая с себя прикосновения вампира, выпила еще бокал вина, съела пирожное, выбрала из корзинки пару любимых фруктов. Через полчаса, убедившись, что клиент - труп, Дани оделась и покинула комнату через окно.
Не утихающая ни на секунду гроза смыла все те следы, которые хоть кого-то могли навести на мысли о том, кто же убийца.
На следующее утро любовника королевы вампиров нашли в Доме развлечений мертвым. Гираза выполнила свою часть договора.
<p>Глава 18.</p>Ночь опустилась на Селену, мягкими мазками окрасив мир в черные и серые тона. Высокие волны с шумом обрушивались на каменистые берег, соленые брызги разлетались во все стороны, но ни одна капля не долетала до мужчины, сидящем на высоком утесе. Он никогда не верил в чудеса, но в эту ночь, когда небо было затянуто пеленой черно-фиолетовых туч, ему как никогда хотелось в это поверить. Час, другой, третий. Время разменяло свой бег через полночь и неторопливо пошло дальше.
Пират вздохнул, чуда не случилось, но уйти со старой отмели бухты Кёсико он не мог. Душа рвалась на части, раздираемая воспоминаниями о том, как здесь было хорошо. В руки, словно сама собой, прыгнула флейта. Тоскливая мелодия поплыла над водой. Силен играл с закрытыми глазами и не увидел, как вначале вдали засияла гладь океана, словно где-то в глубине загорелась собственное солнце. Сияние прорвалось наверх, причудливыми цветами раскрасив поверхность океана, протяжно застонавшего от боли и от злости, однажды поглощенное он не спешил отдавать обратно.
