– Он был… очень энергичным, я бы так сказала. Веселым. Добрым. Знаете, как сейчас в фильмах говорят про доброго полицейского и злого, – вдруг улыбнулась она. – Так вот, в нашей семье папа был добрым полицейским, а мама злым. Она была строгой и требовательной, а он нас баловал…
– Вас с братом, правильно я понимаю? – уточнил Влад.
– Да.
– И у него никогда не случалось приступов неконтролируемой агрессии? Или просто припадков гнева, ярости, в которых он мог кого-нибудь ударить?
– Нет, я не припомню такого. При мне он себе подобного не позволял никогда.
– И на вас с братом руку никогда не поднимал?
– Нет же! – с нажимом воскликнула Дарья Алексеевна, прижимая руки к груди. – Он всегда был очень спокойным, позитивным. И детей любил.
– Тогда как же так вышло тем летом? Что произошло в «Радуге»?
Дарья Алексеевна с силой сжала одну руку другой, стараясь унять дрожь, плотно сжала губы и покачала головой, болезненно морщась.
– Я не знаю, – едва слышно пробормотала она. – Это очень странно, если задуматься. Мне было уже тринадцать, когда это произошло, взрослая, вроде бы, девочка… А я почти не помню то лето. Все как в тумане. Какие-то обрывки. Яркие пятна, вроде ареста отца, а что было за день до этого? Через день после?.. Не помню…
– Говорят, наш мозг склонен блокировать травмирующие события, – серьезно заметил Влад. – Так он защищает нас от воспоминаний, с которыми мы не способны справиться.
То, как это прозвучало, заставило Юлю посмотреть на него, хотя до этого она старательно следила за реакцией их собеседницы, как ей и полагалось. Но она вдруг поняла, что провал в памяти по-настоящему мучителен для Влада, хоть он и старается всегда говорить об этом спокойно. Захотелось его как-то поддержать, но ничего не пришло в голову.
– Да, наверное, – согласилась тем временем Дарья Алексеевна. – Большую часть жизни я пыталась обо всем этом забыть.
– А как вышло, что вы теперь живете здесь? – поинтересовался Влад. – Ваша семья ведь уехала куда-то после тех событий?
– Под Екатеринбург, – кивнула Дарья Алексеевна. – Моя мама родом оттуда. Они с братом и сейчас там живут. А я вот… После университета приехала летом сюда. Хотела взглянуть на место, преследовавшее меня в кошмарах с тринадцати лет. Хотела… Не знаю, закрыть для себя гештальт, что ли? Так ведь это называется? Но пока была здесь, встретила своего будущего мужа, влюбилась. Мы какое-то время переписывались, когда я домой вернулась, а потом он приехал ко мне в гости и сделал предложение. Я не смогла отказать.
На последних словах женщина мечтательно заулыбалась, ее взгляд засиял, и Юля облегченно выдохнула, тихо радуясь тому, что им удалось всколыхнуть не только травмирующие воспоминания.
Однако Дарья Алексеевна быстро перестала улыбаться и посерьезнела.
– Знаете, брат на два года меня старше. Он может помнить больше о том, что произошло. Честно говоря, мы в семье никогда это не обсуждали, у нас просто не было это принято. Я могу дать вам его номер телефона, зададите свои вопросы ему. Мама, конечно, должна знать больше, но она… последние годы уже слаба, поэтому мне не хотелось бы, чтобы вы ее тревожили.
– Мы никого не будем тревожить, – заверил Влад. – Я узнал все, что было нужно. Лишь один последний вопрос: я правильно понял, что все то лето вы жили в лагере?
– Да, мы всегда проводили лето там, ведь наши родители там жили и работали. Мы были с ними.
– И ваш брат тоже, так?
Она кивнула, но поскольку Влад не мог этого видеть, Юля озвучила:
– Да, брат тоже.
– Ясно. Что ж, благодарим вас за уделенное время, – вежливо произнес Влад, поднимаясь с дивана. – Не будем больше вас задерживать.
Уже в прихожей Дарья Алексеевна наконец спросила:
– А зачем вам все это? Столько лет прошло… Да и на журналистов вы не похожи.
– Мы не журналисты, – с одной из своих самых располагающих улыбок подтвердил Влад. – Просто в лагере, вероятно, снова было совершено преступление. И есть основания полагать, что оно связано с тем, что произошло в восемьдесят восьмом.
– Так вы из полиции? – удивилась Дарья Алексеевна.
– Не совсем. Скорее, неравнодушные граждане. Всего доброго.
Он вышел из квартиры первым, а Юля задержалась и в последний момент все же решилась тоже задать один вопрос:
– Вы не знаете, что случилось в две тысячи восьмом?
Дарья Алексеевна непонимающе нахмурилась, и Юля поспешила уточнить:
– Когда лагерь закрыли во второй раз. Не знаете, из-за чего?
– Не припомню, чтобы что-то слышала об этом.
И вновь Юля дождалась момента, когда за ними сомкнулись двери лифта, теперь уже пряча от посторонних глаз и ушей в кабине, прежде чем спросить:
– И что нам это дает?
– Как минимум, я теперь уверен, что Волков, директор лагеря, не убивал того мальчика. Даже если убийство было совершено его руками, он едва ли осознавал происходящее. Но мне почему-то кажется, что он и вовсе этого не делал: ни по своей воле, ни по чужой.
– Почему тогда он признался?
– Не забывай, что признался он не сразу. Мог сделать это под давлением. Следствия или обстоятельств.
– Но кто же тогда убийца? Все-таки куклы?
