Мориц: Листья шепчут так вкрадчиво. Точно я слышу покойницу бабушку, как она рассказывает сказку о "королеве без головы". - Это была дивно красивая королева, хороша, как солнце, краше всех девиц в той земле. Только жаль, без головы она родилась. Она не могла ни есть, ни пить, не могла ни смотреть, ни смеяться, даже не могла целоваться. Она объяснялась со своими приближенными только с помощью своей маленькой нежной руки. Изящными ножками выстукивала она объявления войны и смертные приговоры. И вот, в один прекрасный день ее победил король, и так случилось, что у него было две головы; они все время спорили, так яростно, что не давали одна другой и слова вымолвить. Тогда обер-гоф-маг взял ту из них, которая поменьше, и приставил ее к королеве. И смотри, она пришлась впору. Потом женился король на королеве, и две головы уже не ссорились, но целовали одна другую в лоб, щеки, губы и жили еще долгие, долгие годы счастливо и в радости... Очаровательная нелепость! С самых каникул безголовая королева не идет у меня из головы. - Когда я вижу красивую девушку, я вижу ее без головы, - а потом вдруг кажусь сам себе безголовою королевою... Может быть, это мне приставят еще раз голову.
(Госпожа Габор входит с дымящимся чаем и ставит его на стол перед Морицем и Мельхиором).
Г-жа Габор: Вот, дети, пейте. - Добрый вечер, господин Штифель, как поживаете?
Мориц: Благодарю вас, госпожа Габор. - Я прислушиваюсь к хороводу там, внизу.
Г-жа Габор: Да у вас совсем нехороший вид! Вам нездоровится?
Мориц: Да как сказать! В последнее время немножко поздно ложился спать.
Мельхиор: Представь себе, он работает целыми ночами!
Г-жа Габор: Вы бы этого не делали, господин Штифель. Надо беречь себя. Подумайте о вашем здоровье. Школа не возвратит вам здоровья. Ходите прилежно гулять на свежем воздухе! Это в ваши годы важнее, чем правильный немецкий.
Мориц: Я буду много гулять. Вы правы. Можно быть прилежным и на прогулках. Как это я сам не набрел на эту мысль! - Письменные работы все-таки придется делать дома.
Мельхиор: Письменные ты у меня делай, так будет нам обоим легче. - Ведь ты знаешь, мама, что Макс фон Тренк умер от нервной горячки? - Сегодня днем приходит Гансик Рилов от смертного одра Тренка к ректору Зоненштиху заявить, что Тренк умер на его глазах. - "Так? - сказал Зоненштих, - ты еще с прошлой недели не досидел двух часов. Вот записка к педелю. Пора это дело окончить. Весь класс примет участие в погребении" Гансик так и скис.
Г-жа Габор: Что это у тебя за книга, Мельхиор?
Мельхиор: "Фауст".
Г-жа Габор: Ты уже прочел?
Мельхиор: Еще не до конца.
Мориц: Мы дошли до Вальпургиевой ночи.
Г-жа Габор: На твоем месте я подождала бы с "Фаустом" еще годик или два.
Мориц: Я не знаю ни одной книги, мама, в которой нашел бы так много красивого. Отчего мне нельзя ее читать?
Г-жа Габор: Потому что ты не поймешь ее.
Мельхиор: Ты этого не можешь знать, мама. Я очень хорошо чувствую, что еще не в состоянии постичь это произведение во всей его глубине...
Мориц: Мы всегда читаем вдвоем, это чрезвычайно облегчает понимание.
Г-жа Габор: Ты уже настолько вырос, Мельхиор, чтобы понимать, что тебе полезно и что вредно. Я первая была бы тебе благодарна, если бы ты никогда не давал мне повода тебя в чем-нибудь останавливать. - Я хотела обратить твое внимание только на то, что и самое лучшее может повредить, если еще не настолько зрел, чтобы правильно понять. Но все-таки я охотнее поверю тебе, чем каким бы то ни было правилам воспитания. - Если вам, дети, что-нибудь понадобится, так ты, Мельхиор, выйди и позови меня. Я буду в своей спальне.
(Уходит).
Мориц: Твоя мама думала об истории с Грехом.
Мельхиор: Но разве мы хоть на минуту остановились на ней?
Мориц: Сам Фауст не мог бы отойти от нее спокойнее.
Мельхиор: Как будто здесь нет ничего, кроме этой мерзости! - Фауст мог бы обещать девушке, что женится на ней, мог бы и так бросить, - он не был бы в моих глазах ни на волос ни лучше, ни хуже. Гретхен, по-моему, могла бы умереть от разбитого сердца. Видишь, как всякий субъективно обращает свой взор именно на это, - можно подумать, что весь мир вокруг этого вертится.
Мориц: Откровенно сказать, Мельхиор, у меня, в самом деле, есть это чувство с тех пор, как я прочитал твою записку. - На каникулах, в один из первых дней, она упала к моим ногам. - Я запер дверь на задвижку, и у меня рябило в глазах, когда я пробегал эти строки. Так быстро промчался по ним, как испуганная сова через пылающий лес. - Мне кажется, будто бы многое я прочитал с закрытыми глазами. Как ряд смутных воспоминаний звучат в моих ушах твои объяснения, как песня, которую мурлыкал радостно в детстве, и которую опять услышал с замиранием сердца из чужих уст, умирая. - Такое горячее сострадание вызвало во мне то, что ты написал о девушках. Я не мог освободиться от этого впечатления. Поверь мне, Мельхиор, несправедливость терпеть слаще, чем несправедливость совершать. Невинно претерпеть такую сладкую, свершенную над тобой несправедливость, - это кажется мне верхом всех земных блаженств.
