Не так давно у нас состоялся презанимательный разговор, где Виталий еще говнил и отказывался от компенсации, апеллируя тем, что я не смогу навязать ему в содержание своего ребенка. Вот тут и пришлось вспомнить соседа, зафиксированное состояние Таши при поступлении в роддом и заявление, которое она может написать на бывшего мужа.
Виталий сдался. Он готов был выкупить свою свободу не только квартирой, но снимать его с крючка для Сергея в мои планы не входило.
Я вообще в последнее время становился меценатом, его же мать!
Закинув Ташу в клинику, я распорядился наемной бригаде снять в квартире решетку, поменять дверь в комнату и замки на входную дверь. Вынести мебель из спальни и зала и собрать до вечера новую, привезенную из магазина. Расточительство. Не думаю, что Таша захочет оставить себе эту квартиру, раз она даже документы на нее держала двумя пальчиками, словно боясь испачкаться, но мне не хотелось, чтобы она всю неделю жила с яркими напоминаниями своего заточения. Будь моя воля, мы сегодня же вернулись в Москву. Но оставался еще вопрос с интернатом и губернатором.
— Ну что?
Таша молча кинулась мне на шею и присосалась к губам.
Ладно, других намеков и не надо, и этот довольно толстый получился.
— Хочу тебя, — хрипло шептал я между жадными поцелуями. — Сейчас хочу.
— И я, — тихо стонала она мне в рот. — Очень хочу.
— Главное не теряй настроя.
Я посадил ее в машину, аккуратно закрепил переноску с сыном, и мы поехали в квартиру. Меня раздирало желание отложить встречу с прошлыми страхами и снять номер в отеле на ночь, или на две, или как получится. Но, черт побери, я хотел взять свободную женщину не только юридически, с расторгнутым браком, но и душевно, отпустившую все старые обиды. А это возможно только через боль. Пройти, понять и отпустить…
А секс… У нас будет еще много-много ночей и дней, наполненных любовью и трахом. Горячим, жарким сексом, который возможен только с ней, с моей женщиной.
Поэтому мы ехали в квартиру, на последнее свидание с ее прошлым.
— Здесь? Мы будем неделю жить здесь?
В ее голосе испуг, отвращение, обреченность, всё то, что я хочу изгнать из нее. Пусть наглая и распутная, чем запуганная и смирившаяся!
— Да. Я же говорил сюрприз. Теперь это твой дом. Ты можешь избавится о него, как и от своего прошлого.
— Или наполнить другими чувствами, а не страхом и болью, — прошептала она, отпуская мою руку и поднимаясь впереди меня по лестнице.
У двери я передал ей другой ключ от новых замков, не сводя с Таши взгляда, переживая, сможет ли она переступить через прошлое, чтобы жить дальше, со мной.
Она открыла дверь, вошла и остановилась на пороге. Я не торопил, зная, что каждый шаг для нее важен. Мой риэлтор уже подыскал клиентов как на долгосрочную аренду, так и на покупку квартиры. Но это все подождет. Неделю мы вполне можем оставить в этих стенах совсем другие воспоминания.
— Ой, он сменил мебель?
— Нет, это я сменил.
— А…
Она медленно прошла мимо нового дивана по новому ковру и толкнула новую дверь в свою клетку.
— И постель сменил?
— Да.
— Марк… Спасибо.
— Не за что…
— За окно спасибо… Я боялась увидеть решетку.
И тут она зарыдала.
Я поставил переноску на стол, притянул и прижал к себе Ташу, целуя в висок, в макушку, гладя по плечам, спине. Но не мешал ей плакать… Я вообще был удивлен, как моя хрупкая маленькая девочка перенесла этот стресс и сохранила нашего ребенка и любовь к этому миру. Ведь ее никто никогда не жалел, всегда заставляя приспосабливаться. Она маленьким ёжиком ворвалась в мою жизнь, четко разделив ее на до и после. Так вот после нее жить как прежде не хотелось. Не хотелось жить без нее! И я не устану благодарить Бога, что она вернул мне мою Ташу, еще и наградив сыном.
Это лучший подарок, который я себе когда-либо «покупал».
Неделя завертела так, что с Ташей мы встречались уже в спальне перед самым сном. Она валилась с ног от усталости, а я забирал сына и проваливался в забытье на диване, беспокоя Ташку только на время кормления.
Чем она занималась?
Вроде должна была наведаться в интернат. И я предупредил её о проблемах у Екатерины Валерьевны. Разговор о том, что ее начальница ни в чем не виновата, я пресек в первый же вечер, требуя, чтобы она не лезла в чужие проблемы, и лично видя, как та выносила сумками что-то из интерната.
— Это не наши проблемы, так? Ты к этому не причастна и не лезь. Мне некогда разбираться с воровством в интернате. Раз дело ведут, значит, разберутся сами.
— Марк, да там выносить не-че-го! Пойми! Мы сами сумками в интернат таскали, чтобы хоть как-то свести концы с концами.
— Не лезь.
Но судя по тому, что она днями где-то шлялась с Димкой, а вечером падала без сил, она меня не послушала.
Я сжал зубы, но промолчал. Закончу свои дела и ее дела закончатся. Точка.
С моими делами всё как-то медленно прокручивалось. Фонд сдавался туго, имея страсть к накоплению, но не желая пускать деньги на благотворительные цели. То цель не та, то начинается жуткий бюрократический процесс с каким-то поэтапным голосованием и утверждением. В итоге дело затухает где-то в середине процесса согласования.
