Телемагазины, мать их!.. Напротив каждой фразы Рафаэль сочиняет раскадровку. Например, около вопрошания «Холодно?» он калякает: «Нагромождение торосов. Пингвиненок жалостливо кричит». Он знает, что Расторгуев в бездонных останкинских архивах накопает любой кадр…
Все, пора сушить весла! Это будет всего лишь двухминутный ролик. Времени осталось только на последний удар. В нем должна быть доминанта, в которой следует сконцентрировать все вышесказанное, все основные мысли. Нужен сжатый, словно под пневмопрессом, драматичный, как у Шекспира, убедительный, как голос Кашпировского, могучий, как цунами, прямой посыл в мозг нашей милой, уже избалованной предложениями, уже не слишком доверчивой, но все еще страдающей шопоголизмом домохозяйки.
Климат в доме.
Рафаэль вызывает Марту и устало кидает ей свой блокнот:
— Напечатай и отнеси Раст… Куролесову!
— Хорошо, Рафаэль Михайлович!
Рафаэля терзает стыдливый депрессняк, ибо он опять состряпал очередную подделку, а не изваял рукой Микеланджело сверхновую звезду. Собственно, получился дрянной купаж из всех фишек, которые он до этого уже неоднократно использовал. Конечно, директору завода, этому чревоугоднику, страдающему метеоризмом, все понравится — его наверняка впечатлят красивые расторгуевские картиночки с музычкой и с нагнетающей речугой за кадром, да и Миронов Сергей Львович останется сердито-доволен (об этом позаботится с некоторых пор покладистая Лайма Гаудиньш). Но результат игры предрешен — он будет самым заурядным. Рафаэль вновь выльет горы дерьма на головы россиян, и они возненавидят его с еще большей силой. Что ж, как он ни старается, пока ему не дается то сокровенное слово, та волшебная формула, при помощи которой он разверзнет свои горизонты, вгонит страну в апоплексический экстаз…
Тут-то Рафаэль и вспомнил о тетради, которую ему когда-то отдал отец.
Весь последующий день, борясь с хроническим недосыпом, я рылся в архивных папках своих проспиртованных мозгов, пытаясь вспомнить, куда запропастилась тетрадь Миши. Конечно, если б он был до сих пор жив, я заставил бы его восстановить записи, но мой несостоявшийся батяня вот уже семь лет как курил бамбук на небесах, наверное, запивая его денатуратом.
Умер мой старик от разрыва сердца, когда недовольные работой его рекламной шарашки клиенты ворвались в подвальный офис в окружении двухметровых «мальчиков» и потребовали взад шесть миллионов рублей. Последовавшей затем зарубы с побоями и изощренными пытками отец не перенес. В дальнейшем с «пострадавшими» рекламодателями рассчитались бывшие соратники Миши, переписав на них свои хрущебные квартирки, они же его и похоронили на последние деньги. С отцом я не общался, связи между нами никакой не было, поэтому узнал об этом я спустя два года, да и то совершенно случайно, встретив однажды в пригородной электричке того гамадрила с грушеобразным подбородком. Мы с ним помянули моего родителя двумя бутылками «Русского стандарта Platinum». Стиль и успех слились воедино для незабываемого вечера…
На Митинском кладбище, Пятницкое шоссе, 6-й км, на могиле отца, к которой я подъехал прямо на своем бээмвэшнике «999», я застал печальное запустение. Плита просела, да еще и треснула в основании, все было усыпано ветками и перегнивающей листвой. Похоже, за минувшие семь лет здесь так никто ни разу и не появился. Не хотел бы я лежать в таком сраче и в таком гробовом одиночестве!
Я положил к плите купленные у входа на кладбище красные гвоздички, постоял минутку — и пошел шарить кладбищенских работников. Через полчаса я уже официально проплачивал в кассу гранитной мастерской за новую плиту черного мрамора (95’000 рублей), чугунный заборчик и белую мраморную крошку, а некий Васёк, которого мне настоятельно рекомендовали, обещал мне за энную сумму тщательный уход за могилкой в течение года. Мы условились, что по окончании оговоренного срока я пролонгирую наш договор. Тогда мне и в голову не могло прийти, что больше здесь я никогда не появлюсь…
В тот день — мой первый день в Москве — когда я, пообщавшись с отцом, вышел, пьяно рыдая, из здания «Соверо» и выбросил его тетрадь в урну, мне вдруг так подурнело, что я проблевался, а потом протащился метров триста и никакой завалился в кусты. Проснулся я ночью; было тепло и влажно. Я сразу вспомнил происшедшее, поплелся обратно к той урне и зачем-то забрал отцовскую тетрадь. А что было дальше? Куда я ее дел?..
