Зал суда. Рыжие стены, пара рядов скрипучих скамеек, трое преступников за серой облезшей решеткой. Судья, зачитывая тысячный приговор в своей жизни, уже не старалась быть понятной и отчётливо проговаривать слова. Всё же, количество лет, отведенных мудакам в казенном доме, назвала внятно. Арина повернулась к клетке и прожигала ублюдков взглядом, пока её не попросили удалиться. На лице одного из них на всю жизнь оставалась метка. Жаль, не многие узнают, что страшный шрам оставила на память о себе шестнадцатилетняя девочка. Света вонзилась в его щеку так сильно, что пальцы, разорвав кожу, впились в мышцы. Будучи худенькой и слабой, имея аккуратные короткостриженные ноготочки, она так вцепилась в своего насильника, что до конца дней он будет помнить, как обошёлся с беззащитным ребенком. Света боролась, хоть и не имела шанса выйти победителем из той битвы. Став жертвой, она жертвой себя не считала.
— Если ты попала в безысходную ситуацию, — наставлял как-то зимним снежным вечером отец, сидя в кухне, согретой от жара духовки. Воздух успокаивал ароматом корицы и сливочного масла от маминой выпечки. — Разум всегда должен быть занят постыдными неловкими воспоминаниями, словами детской глупой считалочки или текстом надоедливой песни, прослушанной сотню раз. Чем угодно, лишь бы не пускать в голову упаднические мысли. Если решения проблемы в голове не нашлось, никогда не смей думать, что это конец. Мир настолько удивительная и невообразимая штука, что конца просто не существует. Особенно, если не падать духом.
— Ну, что ты такое говоришь ребенку? — возмущалась мама, посыпая испечённые булки сахарной пудрой. — Будто к войне её готовишь!
— Даже в мирное время человек ведёт войну. Просто противник не всегда осязаем. Порой заклятым врагом могут стать обстоятельства, чувства, и очень часто — ты сам.
Лишь пару раз Арина видела, как отец плачет. Чопорный строгий мужчина, не улыбающийся на фотографиях, командующий сотнями людей, человек, который не позволяет эмоциям распоряжаться разумом, плакал на её памяти дважды. В первый раз это случилось ранней весной. Ночью, в темной комнате. Ей было восемь. Мама лежала в больнице, Арину к ней не пускали. Девочке объяснили, что в таком отделении, где лежат только женщины, очень строго с правилами и посторонних быть не должно. Всю ночь она боялась проспать школу, ведь день намечался важный — концерт, спустя пару месяцев репетиций. После очередного сна, в котором она потерпела провал на сцене, Арина сползла с постели и отправилась в кухню за стаканом воды. Проходя мимо родительской спальни, она и услышала всхлипы, которые отец старался глотать, удерживать в себе, но бесконечно ими давился и жалостливо мычал. До этого дня девочка знала только каменного, непробиваемого папу, мужчину в солидных погонах. Только спустя 6 лет она узнала, что в ту ночь мама потеряла третьего малыша за пару лет.
В следующий раз Арина с отцом плакали уже вместе. В тихой, по-зимнему посеревшей квартире, опустевшей от маминого тёплого аромата в этот раз уже навсегда. Всхлипы вырывающейся из его души горечи больше походили на вой раненного животного. Девушка вдруг представила, как отец заплачет в третий раз, оставшись совсем один в огромном мире. Так же тёмной ночью, теперь — в пору жаркого лета, только если её тело не пролежит в этой клетке до осени.
Проведя над этими мыслями несколько дней, счёт которым она потеряла, потому, как ночей насчитала гораздо больше, Арина стала искать крупицы силы в теле.
Руки, казалось, слушались, но ощущались неподъёмно тяжёлыми. Да и что она могла ими сделать? Карабкаться к потолку? Ломиться в стальную дверь, уже сбитыми об неё плечами? Или сточить пальцы о бетон, ковыряя нору в стене?
Нога распухла и втянула в себя всю жидкость из организма. Боль пульсировала бесконечно, сводя с ума и заставляя зубами кусать кожу на щеках и губах до железного привкуса крови.
Сквозь толщи стен не проникал звук с улицы. Арина не слышала ни пенья птиц, ни грохота пролетающих самолётов, ни шороха проезжающих машин, только едва шепчущий шелест. Девушка не могла разобрать его источник. Может река, восхищаясь свободой, шумела неподалёку, а может загустевшая кровь со скрипом ползла по венам.
Улочки Мадрида наскучили, опустели, потеряли шарм и привлекательность. Арину не держали в мирке уже ни смешные фонари, ни василькового цвета небо, падающее на головы, ни южные лица, утомленные солнцем, но от того не менее приветливые.
Голод пришел ещё в первые сутки, но урчание и тянущее чувство в животе терялось от жгучей боли в ноге. Только к этому бессчетному дню она поняла, что такое настоящий голод. Это была уже не тошнота, а чувство более отвратное и нудное, которое ощущалась так, словно девушку зажало в огромные тиски. Каждый выдох будил боль, каждый вдох сжимал органы до скрипа.
