Почка ожила, начав вырабатывать мочу, и уже собралась снять второй зажим, как тот грубо схватил меня за запястье, чуть не опрокинув на реципиента.
— Если ты сейчас же не вырежешь у него старую почку, клянусь тебе, это будет твоя последняя операция. Ты поняла? — проклекотал он, грозно зыркая глазами.
Пациент от такого действия не приобретал никаких выгод. Более того, мог получить в будущем ущерб, если по каким-нибудь самым разным причинам его донорская почка откажет.
Мне стало совершенно нечем дышать от злости. Надоело, слишком долго я вела себя, как хорошая девочка. Нервы и так на пределе, усталость добила, и я, яростно дыша, испепелила Шепарда взглядом, рявкнув:
— Ты, мать твою, клятву Гиппократа принес!
Шепард выглядел, как обезумевший маньяк, даже по тем кусочкам кожи, что были не закрыты маской, шапкой и костюмом, виднелось, как он покраснел, обозлившись.
— Вон! Пошла вон, сука! — он начал пихать меня к двери, пока не выставил прочь, захлопнув дверь. Вопил он так, что слышал весь этаж.
— Не пускать ее на порог!
Нервы вконец сдали, и, сев на корточки, я зарыдала. Разве возможно так работать. И сколько так можно работать? Подбежали медсестры, персонал. Кто-то принес воды.
Там, в операционной, оставалось только зашить Руфуса и доставить в реанимацию. Я кое-как поднялась. Взяла себя в руки, и пошла заполнять бумаги и отчет о проделанной работе, ненавидя Шепарда до глубины души.
Покончив с бумажной волокитой, когда стемнело, усталая, притащилась домой, считая, что это был один из самых тяжелых дней в жизни. Но раз пациент жив, не самый тяжелый, философски решила я.
Стоило переступить порог дома, как налетел Андрей. Пьяный, на взводе, он без лишних разговоров потащил за руку в спальню, на ходу раздевая.
— Андрей, — возмутиться не было сил.
Пока тащил, он даже не удосужился включить ночник, и я второпях собирала синяки по углам.
— Что происходит, ты можешь объяснить?
— Да. Хочу тебя, — сообщил он, лихорадочно расстегивая пуговицы на штанах, стаскивая их и цепляясь пальцами за лифчик. — Прям очень. Не могу ждать.
— Стой, пожалуйста, ну подожди, — попыталась отбиться я, пока он дергал, обнажая груди. — У меня был кошмарный день.
Трусики затрещали в пальцах, обозначая, как ему все равно. Мокрые губы впились в рот, вяло и потрясенно ответила, не в силах отказать ему и не в силах поддержать его, чувствуя, что еще немного и завою. Да что ж за день такой.
Он опрокинул нас на кровать, повалившись сверху. В душе будто кто-то выжигал, долго и старательно, и теперь там образовалась дырка.
- Ну давай, писечка. Не будь бревном, шевелись, — кряхтел он. — Ты как ведро с песком.
Я устало закрыла глаза, чувствуя текущие струйки слез на висках, голове, ощущая дикую, бесконечную пустоту, резь от причиняемой боли внизу, тяжесть тела. И ведь не насилует, любит, любит как умеет. Хотелось одновременно и умереть и заорать. Я не хочу тебя. Но у нас так давно не было секса, нужно было пересилить, заткнуться и стиснуть зубы.
— Представь что-нибудь хорошее. Давай! Будь плохой девочкой.
Перед глазами встал образ Марса. Как он стоит у дерева в парке. Его расслабленный и в то же время напряженный вид, красивое лицо, тело, губы. Представить, как не муж надо мной сейчас надрывается, а Марс. Его руки гладят, мнут, а член вдалбливается внутрь. И ведь помогло. Я глубже задышала, чувствуя, как внутри от движений становиться жарче. Мааарс. Руки гладят по голове, путаются не в светлых, а в черных, как смоль, кудрях. Пальцы чувствуют скульптурные черты лица, обводят контуры губ, угадывая подушечками обозначившуюся щетину. Тело отзывалось на ласки. Но видимо и верно, день не мой.
Андрей выдохся и повалился на спину.
— О, не могу больше, — простонал он, не способный кончить из-за алкоголя в крови. — Мил, давай ты сверху.
Закрыла глаза. Затем открыла и посмотрела на мужа.
— Надеюсь, ты кончил, — обозначила я, не особо заботясь об ответе.
— Да, конечно, — солгал тот, несколько удивленный, чуть пришел в себя. — Как дела на работе?
— Нормально, — я откатилась от него, растянувшись рядом, чувствуя, как тело расслабляется и восстанавливается дыхание.
Мы молчали. В голове ни одной мысли. Он включил ночник, и комната осветилась тусклым светом.
— Ты меня прости, наверное, резко. Я не мог больше ждать. Столько времени без…
— Могу я тебя попросить об одолжении? — я разглядывала причудливые тени на потолке от листвы за окном.
— Да, проси о чем хочешь.
Теперь, когда он протрезвел, слышались нотки вины в голосе.
— Не делай так больше никогда. Я совсем не хочу тебя. Ни капли.
