После дегустации продукции «Главспирта» беседа потекла еще оживленнее. Осторожно задавая наводящие вопросы, я выяснила следующее: школа, на порог которой я катапультировалась прямо из Екатерининского садика, находящегося рядом с Гостиным двором в Санкт-Петербурге, находилась в районе Сокол, на улице Балтийской. В районе полным ходом шло возведение новых домов (их стали именовать хрущевками, а позднее — презрительно — хрущобами), жильцы которых массово переезжали из бывших коммуналок в отдельные квартиры. Окраины Москвы заселялись с невероятной скоростью.
— Представляете, Дарья Ивановна, — восторженно говорила моя собутыльница, осторожно плеснув себе в чай микроскопическую дозу ликера, — я же почти всю свою жизнь сознательную в коммунальной квартире прожила, на улице Кирова. Очередь в туалет, очередь на кухню, рассчитать, кто сколько света нажег, кто случайно чужие продукты взял, чья пора настала места общего пользования мыть… А тут — дождалась в кои-то-веки, расселили нашу коммуналку. Получила ключи от квартиры. Счастье-то какое! Нет, жили мы, конечно, дружно. Старшие за младшими присматривали, скандалов, ругани, попоек отродясь не было. Дни рождения вместе справляли, когда разъезжались, обменялись телефонами. Мне, правда, телефон еще не установили — я ключи-то в июле только получила. И новоселье толком не справляла: пока у меня ремонт идет. Но как все закончу, обязательно Вас приглашу!
Уплетая за обе щеки пирожки с ливером (когда-то я точно такие же пирожки купила у метро после свидания с моим тогдашним кавалером, Ваней, во время моего прошлого путешествия в СССР), я внимательно слушала рассказ Катерины Михайловны. Очень удачно получилось, что она больше любит говорить, а не слушать, иначе мне пришлось бы изворачиваться и фантазировать на ходу, дабы не проколоться. А тут — красота! Сиди, слушай и внимай.
Оказеывается, моя новая знакомая и — по совместительству — коллега, родилась в двенадцатом году. Поначалу я чуть не поперхнулась, услышав эту дату. И не мудрено — теперешним детям тридцатых уже хорошо за восемьдесят. А в то время и ровесников двадцатого века еще рановато было записывать в старики — им было всего по шестьдесят три года.
Война застала Катерину Михайловну, когда она уже преподавала в школе. Она ушла на фронт, воевала до самой Победы и даже ранение получила. О войне она, правда, рассказывала, не очень охотно. С собой Катерина Михайловна носила фотографию, на которой была запечатлена она в молодости — перед самой отправкой на фронт в 1941 году. Эту фотографию она с удовольствием мне показала, а после, смахнув слезу, видимо, появившуюся после нахлынувших воспоминаний, аккуратно завернула в бумагу, положила в книгу и убрала в сумку. С этой фотографии на меня смотрела улыбчивая большеглазая хохотушка, чем-то напоминающая Тосю — героиню Надежды Румянцевой из культовых советских фильмов: «Девчата», «Неподдающиеся», «Королева бензоколонки»… Она совсем не походила на теперешнюю статную, дородную даму пятидесяти.
Надо сказать, что поначалу я без особого удовольствия согласилась попить с Катериной Михайловной чайку: мне это нужно было просто для того, чтобы раздобыть нужную информацию и понять, что делать дальше в мире, в который мне снова довелось попасть. Однако всего спустя пару часов я осознала, какая редкая возможность мне выпала второй раз в жизни: ведь все преподаватели, которым к тому времени уже исполнилось сорок или больше лет, так или иначе участвовали в событиях Великой Отечественной Войны. И сейчас это были не слабенькие бабушки и дедушки, вещи которых зачастую бесцеремонно выбрасывают на помойку родственники после их кончины, а вполне еще крепкие люди. Большинство их них живы и вполне работоспособны. С ними можно поговорить, расспросить об этих событиях…
Кто-то из них отправился на фронт, воевал и, быть может, дошел до Берлина, кто-то — гасил зажигалки, кто-то — работал на производстве, не покладая рук… Помню, когда я попала в СССР в прошлый раз, я даже записывала где-то в тетрадке воспоминания девушек, которые жили со мной в общежитии. Кое-кто из них даже перенес блокаду в Ленинграде и рассказывал, что долго потом не мог отучиться от привычки всегда носить с собой сухари в кармане…
— А что же Ваш кавалер, Дашенька? — сменив серьезный тон на привычный легкий и игривый, спросила вдруг Катерина Михайловна.
— К-какой кавалер? — рассеянно переспросила я. Увлекшись мыслями о войне, в которой довелось принять участие моей коллеге, я совсем забыла о теперешнем времени.
— Симпатичный такой, с волосами волнистыми, — сделав хитрый прищур, не хуже, чем у вождя, бюст которого стоял в комнате, заулыбалась Катерина Михайловна. — С нотной папочкой все ходит. Провожал Вас тут намедни. Николаем звать, кажется?
— А, да, конечно, — лихо принялась я фантазировать. — Коля, мой знакомый. Окончил музучилище, работает в театре оперетты. Недавно познакомились. Ну пока так, ничего серьезного.
— Ох, Дариванна, — просто, по-бабьи вздохнула собеседница. — Коли ничего серьезного, то гоните его взашей.
