Мне сложно писать, я схожу с ума от таких совпадений, переплетений судеб. Это сказка. Сказка с печальным концом. Она закончилась, но разве сегодняшняя встреча с мамой и то, что она рассказала мне, не продолжение сказки?
Они перестали общаться: мама разошлась с отцом, Дэвид уехал по контракту в Бостон, отец стал гастролировать с оркестром. «Пути как‑то не пересекались», — объяснила мама. Вот еще одна сказка с глупым печальным концом. Почему я думаю, что со мной все будет по‑другому?
Маме было интересно, как он выглядит. Разве это можно описать! Он выглядит потрясающе! Дэвид — потрясающий! Теперь я знаю, что он всегда был таким. Мне хочется узнать больше, но мне… стыдно. Я стыжусь своей влюбленности перед ней — взрослой, умной, я боюсь говорить о самом сокровенном. Она звонила сегодня опять — ни слова о Дэвиде.
Самое неприятное из вчерашней встречи: мама назвала моего героя, моего возлюбленного, мою несбыточную мечту «опасным человеком». Почему? Почему эти отношения, она считает, обязательно принесут боль в мою жизнь? Почему она уверена, что с ним я буду страдать? И это говорит Соледад, Соледад, презирающая умеренность в чувствах! Она, видите ли, совсем другая, а я — хрупкий цветок, меня сломает такая любовь. «Ты думаешь, что это роман века?» — спросила она. Да, я так думаю. И пусть это самый несчастный роман века — я все равно самая счастливая из героинь!
Сегодня мы гуляли с мамой по городу, а потом смотрели у меня израильские фотографии и видеокассеты.
Всюду толстоногий Тони и предсвадебная идиллия. Мне было противно. Мама не стала смотреть до конца и ушла. Она все понимает. Каких усилий стоит ей не говорить со мной о Дэвиде! Наверное, обрушивает потом шквал негодования на своих учениц. Мне же выплеснуть эмоции не на кого. Завтра придет Тони, но и на нем сорвать гнев не удастся: он только еще больше разозлит меня. Почему весь мир против того, чтобы я любила? Единственный мой сообщник — время. Оно обычно только и делает, что стирает впечатления. Со мной же происходит противоположное: я не только не забываю Дэвида, но с каждым днем все подробности наших отношений только набирают вес. Время обходит стороной мою больную голову.
Дэвид — все, что мне нужно в жизни. Только видеть его руки, его глаза, ощущать его тепло — нет, хотя бы смотреть на него! Только смотреть — уже счастье. Мне страшно: когда‑нибудь я не смогу вспомнить его. Поэтому каждый день повторяю, как урок, каждое сказанное им слово, рисую каждый день заново его черты: сначала по одной, по штриху, потом, если удастся, — смотрю на весь портрет. Иногда мне доступно только поводить мифическим карандашом на Маленьком кусочке полотна, приподняв уголок черной завесы, а иногда нежданно‑негаданно всплывает весь его облик, такой живой, такой настоящий. Я напрягаю все внимание, чтобы не упустить его, чтобы запомнить, чтобы он пришел еще раз. Гость, которому я подарила бы все.
Разбирала вещи и нашла билет на концерт в Тель‑Авиве. Хотела вложить его в дневник на память, но не могу носить с собой повсюду эту тетрадь, а смотреть на темно‑синий силуэт пианиста на глянцевом листочке хочется каждые пять минут. Просидела только что больше получаса с билетом в руках — и не поверила своим глазам, когда случайно посмотрела на часы. Если бы можно было все мои израильские фотоальбомы обменять на какой‑нибудь маленький, единственный снимочек, где — тонкий нос, жгучие губы и испытывающий, величественный взгляд.
Везет маме! Я всегда ей завидовала, потому что она талантлива. Теперь меня не интересует, есть ли талант у меня. Я хочу раствориться в его таланте. Плавать в нем, как рыбка с черным кружевным хвостом. Где эта фотография? Вот, нашла. Спасибо Тони: догадался купить аппарат для подводных съемок. Так вот, теперь я завидую маме, потому что она общалась с Дэвидом. Общалась на равных, не как глупая очарованная девочка с великовозрастным соблазнителем, а как танцовщица с пианистом, как коллега с коллегой. Хотя… мама не знает, какими бывают его руки, когда прикасаются к тайникам другого тела, как обжигает его огонь… О, я умру от тоски, лучше уж и не вспоминать! Но я могу строить несбыточные мечты.
Почему бы ему не дать концерт в Мадриде? Я купила бы изысканный, дорогой букет, я пробилась бы сквозь толпу поклонниц к сцене, и весь зал увидел бы замешательство и радость в его глазах, весь зал понял бы, что мы знакомы, что я не просто его поклонница. Я отдам ему букет и вернусь на свое место. Он проводит меня взглядом, не обращая внимания на остальных женщин с цветами. Он будет машинально принимать дары и пропускать мимо ушей слова признательности, думая о чем‑то другом, а потом исполнит то, испанское, и я умру от счастья, зная, что это сыграно для меня.
