— Не извольте беспокоиться, — снова усмехнулся Вельбицкий. — По имеющимся данным, Иван Осипович почивать ложится не ранее одного часа пополуночи, а до той поры истязает своего дворецкого игрою в шахматы. Зато и спит потом до обеда… А команду Евдокимова с «Астории» в это время снимать никак нельзя-с! Не приведи господи, заметит немчик подмену в персонале — а сколько трудов положено, пока внедряли-с! Сами извольте пожаловать в гостиницу, коли нужда неотложная! Я, грешник, завсегда свеженькое предписание санитарной службы для таких экстренных случаев держу-с.
— И все-то ты знаешь! И все-то ты держишь! — удивился Зволянский. — Ну ладно, с нынешним жульем понятно — это твоя работа, которую всяк хорошо знать должен. А старик-отставник Велио? Он-то по какой причине к тебе на заметку попал, а?
— По правде сказать, старик одно время «желтобилетницами» увлекался, — не стал скрывать Вельбицкий. — Он же вдовец! Как стемнеет — старец наш, аки тать в нощи, с дворецким своим караулил на своем углу «девочек». Один-то побаивался поздно на улицу выходить… Да ничего особенного, ваше превосходительство, — заторопился Вельбицкий. — Не будучи способен физиологически, так сказать, соответствовать, в баньку девочек водил, мыться просил, да за мытьем и наблюдал-с. А потом часто платить отказывался: плохо-де мылись курвы… Ну, те в крик, естественно. Жалобы пошли-с. Пришлось старичку аккуратное внушеньице сделать.
— Твой приз! Пей! — велел, смеясь, директор. — Удивил, ничего не скажешь! А санитарное твое предписание, ежели что, подозрений в гостинице не вызовет?
— Бороденку наклеим-с, очки синие дадим, фартучек беленький… Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство!
— Да нет, Иван Осипович, никакой беды не стряслось — вот, мимо проезжал, гляжу — окна светятся в знакомом этаже. Дай, думаю, заеду — может, не спит старый товарищ! Вдруг рюмку коньяку нальет новомодного, шустовского. Впрочем, у меня к вам, Иван Осипович, и вопросец имеется! Вы ж, как народ говорит, за мемуары взялись…
Старик, поначалу встревоженный неожиданным визитом, успокоился до того, что велел дворецкому подлить в лохань горячей воды — на ночь глядючи выводил старец вечные мозоли. А шахматная доска, как и предсказывал Вельбицкий, стояла поперек грязноватого пледа, прикрывающего тощие колени.
— Мемуары — это да, Сергей Эрастович. Вот вымрет наше поколение, аки мамонты в стародавние времена, — кому вспомнить-то старое? Да-с… А вот с шустовским у меня беда, гостюшка дорогой. Племенник днями заходил, да все и вылакал, ирод!
— Вот беда так беда! — хохотнул Зволянский. Умел он, не подавая виду, примечать даже самые легкие телодвижения собеседника. И по тому, как непередаваемо сыграл старик-дворецкий бровями, сразу смекнул — что за племянник тут был. — Вот беда так беда! Сбегай-ка, как там тебя, человече, к кучеру моему — я, как нарочно, велел ему про запас бутыленцию купить. Вот и пригодится запасец-то, а, Иван Осипович?
Когда невольная суета, возникшая в связи с переносом старца к круглому столу посреди залы, улеглась, собеседники взялись за рюмки.
— Ну-с, нас со встречей нечаянной, а вам, вам, Иван Осипович, во здравие! — Зволянский, чокнувшись и чуть поморщившись, пригубил коньяк из нечистой рюмки.
Старик с удовольствием, хоть и закашлявшись, выпил, бросил в рот порезанное на кусочки сморщенное яблоко, долго гонял его беззубыми деснами, наконец проглотил и вдруг поглядел на гостя совсем не старческими, мутными, а ясными, с хитринкой глазами.
— Партейку в древнюю индийскую игру не желаете? — заранее зная ответ, спросил он. И, дождавшись отрицательного жеста, жестко закончил: — Тогда кайтесь, Сергей Эрастович, чего это ради вы меня в ночь-полночь посетили? Чего ради коньяком дорогущим поите, и чего от меня, убогого, ожидаете? И не надо, бога ради, про мемуары мои никчемные поминать. Мы ж с вами профессионалы, Сергей Эрастович. Только вы-то нынешний, а я в тираж вышедший, так сказать. Но, как видно, потребовался старый Велио, а?
— Потребовался, — мгновенно перестроился директор. — Очень нам ваша память понадобилась нынче, а паче чаяния — записи и старые вырезки из газет, кои вы как зеницу ока храните!
Старик тоже преобразился, даже морщины на ссохшемся лице словно разгладились.
— Что ж… Готов помочь и слушаю вас.
— Нужен мне офицерик один, — медленно, подбирая слова, начал Зволянский. — Исчез он осенью 1874 года. 20 лет не было о нем ни слуху ни духу — и вдруг объявился. Под чужим именем просидел все эти годы в монастыре в Южной Польше, в Ченстохове. Объявился калекой — с отрубленной левой рукой. Нужен, очень нужен он мне, Иван Осипович, — но не знаю, могу ли ему доверять? А дело серьезное, поверьте.
