Лири сплюнул кровь и, отдышавшись, попросил светлого никуда не уходить, а сам бегом, насколько раны после тренировки с хозяином позволяли, двинулся в их комнату за своим зельем. Приметил уже, как на Лой советник смотрит. Смекнул, что добром может не кончиться.
Эрлан так и остался сидеть, руки на коленях сложил и смотрел перед собой.
Ему виделась Эя, ее приоткрытые сладкие губы, шея, плечи, холмики грудей, живот, и желание как лавина накрывало. Руки, словно это было минуту назад, ощущали ее нежную кожу, плавные изгибы тела, трепет.
Сколько он с ней не был? Кажется год, а то и десять.
И какая разница – Эберхайм она или Лайлох, если тоска без нее, пустота и чернота. Если ни спать, ни есть не может, если звереет.
Вот выбор! С одной стороны острота жизни, ясность цели и постоянная пытка от мысли кто она, что он ради нее себя переломил, с другой – он остался собой и родных не переступил – только смысл в этом, если ни их нет, ни его без нее?
Нет, не она – Эберхайм воду мутит. Что она сегодня говорила, откуда взяла, что он на красной стороне делал? Этан доложил. Все делает, чтобы ее у заклятого недруга отобрать. Да, Эя аргумент для любой стороны. Только ему она для одного нужна – чтобы видеть ее, прикасаться, знать, что жива и счастлива.
Эберхайм использует ее и убьет – для него закон – тьфу, и дочь – не дочь – ровно.
Инар тоже использует. Против Эберхайма и винить его в том Эрлан не может.
И местные изначальные тоже используют. Не верил он с самого начала, что ее за заявление из Морента изгонят, а сейчас, когда даже развенчанного стража приставили – тем более. Еще бы – она Лайлох.
А время поджимает. Эта глупая Самхарт уже раз влезла, теперь второй постаралась. Он время тянул, а она точку поставила, и осталось на размышления всего ничего. Только что так, что этак в огне гореть – с ней от позора, без нее – от тоски.
С одной стороны – закон, честь родовая и слово данное погибшим, память о них. С другой – Эя, как пешка, без защиты. Наивная она, хрупкая душой, доверчивая. В былые времена за Лайлох особый присмотр требовался, а что о нынешних говорить? Любовь вообще штука редкая и хрупкая – не каждому достается и не каждый сохранить может. Это ненависть проста, и разрастается мигом, корни пускает душу коверкая. А любовь лелеять надо, иначе погибнет.
Эрлан закрыл глаза, делая вид, что потирает лоб, а когда открыл, увидел перед собой заветную фляжку Лири. И даже спрашивать не стал – знал, что за зелье в ней. Ядреное, горькое, но ярость усмиряющее.
Глотнул без лишних слов. Поморщился и опять глоток сделал.
"Не надолго хватит", – отдал стражу не глядя.
– Знаю, – вздохнул. Помолчал и чуть придвинулся, заговорил тихо. – Прости, светлый, не мое дело, знаю. Но вижу, как маешься и, сил нет смотреть. А что тут метаться? Свиты вы, это не перерубить. Ее предки ведут, да куда ни тебе, ни ей неведомо. Только с тобой идти ей, это ж давно ясно. Кто знает, может это шанс примириться вовсе.
Эрлан уставился на него через плечо: ты что несешь?
– Ну, – склонил голову страж и стал торопливо закрывать фляжку. – Дела давние больные, что говорить. Только всему конец наступает рано или поздно. Может не в том задумка предков как Инару Этана убить и наоборот, а чтоб примирить и тем конец потоку крови положить. Оно понятно – трудно, но… С Эйорикой, да, борьба будет серьезная, но жизнь. А без нее все едино не сможешь – уже вон, лютуешь.
Эрлан отвернулся – нечего сказать. Придумал тоже страж – Инара и Этана примирить через детей! Да скорее небо с землей примирится, свет с тьмой, чем Лой с Эберхаймом.
Вейнер пришел к вечеру и под окна. Вычислил где они и совершил восхождение на скалистую площадку. Взглядом цветы поднял, и весь подоконник усыпал, а потом еще в воздухе бутонами буквы составил: я тебя люблю.
Стоял и ждал как пацан хоть взгляда, а реакции ноль.
Бутоны рухнули вниз.
Шах не знал, что Эра спит, он решил, что девушка обиделась. И в принципе, признавал – есть за что. Вопрос, как все исправить?
Мужчина отправился к Радишу, рассудив, что он тут пригодится, если не совет дать, так хоть выслушать. Однако у Порверша по комнате мотало Самера, а сам хозяин сидел скромно в углу и делал вид, а может и на самом деле – читал книгу.
По забегу Самера Вейнер смекнул, что что-то случилось. Скромно притулился, ожидая, когда спринт лейтенанта закончится. А тот, увидев мужчину, рявкнул:
– Пошел вон!
И тоже – имел право.
– Хватит вам собачиться, – вздохнул Радиш.
– Я этого урода знать не хочу!
Вейнер постоял и прошел к столу:
– Имеешь право. Извини, я был не прав, – признал без всяких полутонов.
– И все? Вот так просто?
– Что ты хочешь еще услышать? У меня были веские причины поступить так, а не иначе. Давай забудем? Я виноват и признал это. Больше не повторится. Нас всего ничего, чтобы цапаться…
– Еще скажи, что из-за пустяков!
– Не скажу, – буркнул.
– Вот именно, – навис над ним Самер. – Из-за твоего – давай вещи своими именами называть – предательства! Пострадали все. А Лалу вообще арестовали!
