– Ярослав, давай без ругани. Хотя бы в первые пятнадцать минут. Как у вас дела?
– Все путем.
Дед с кряхтением появляется в дверях комнаты. Уверен, что он каждый раз драматизирует, он у меня бойкий, не так уж и тяжело ему дается передвижение.
– Привет, Дим.
– Привет, пап.
Они замирают, глядя друг на друга. Ну прямо как после десяти лет разлуки в сцене из второсортного сериала.
Молча разворачиваюсь и ухожу на кухню. Мою за собой посуду. Такая у нас с дедом договоренность, и я стараюсь ее не нарушать.
К их диалогу даже не прислушиваюсь. У них свои отношения, которые меня не касаются.
– Чай сделаешь? – отец заходит на кухню уверенным шагом, прямо-таки по-хозяйски, и меня это нестерпимо раздражает.
За ним маячит Де.
– А что, прям по-семейному посидим? – едко бросаю я, но кнопкой чайника все же щелкаю.
– Ярослав.
– А что? Три поколения Шмелевых. Сейчас побеседуем, обсудим насущные дела.
Отец садится за стол, широко расставляет ноги, смотрит на меня исподлобья. Отвечаю ему таким же взглядом. Выглядит он, конечно, как чувак с обложки журнала про сытую, успешную жизнь. В сером спортивном костюме умудряется смотреться дорого. Хотя почему умудряется? Костюм и правда дорогой. Видно невооруженным глазом. У него и кипенно-белые носки кричат о том, что на них потратили неоправданно много денег.
Не выдержав, отворачиваюсь и достаю кружки. Завариваю чай, а дед с неизменным звуковым сопровождением режет ягодный пирог. Едва сдерживаю смех и чуть качаю головой.
– Шо веселимся? – интересуется он тихо, специально коверкая первое слово.
– Де, ну это прям МХАТ. Школа Станиславского.
– Ярик, ну не душни.
У меня буквально отпадает челюсть. Я округляю глаза:
– Давно слово новое выучил?
– Вчера, – довольно улыбается дед, – к месту употребил?
– Да, идеально.
И тут отец спрашивает, повысив голос:
– Над чем хихикаете?
Закусываю изнутри губы и перевожу дыхание. С бряканьем ставлю заварочный чайник на стол:
– О своем. Можно?
– Не запрещаю. Просто интересно.
– Вот уж спасибо, что не запрещаешь.
Дед в этот момент толкает меня плечом и приземляет рядом с отцом пирог.
– Садитесь, воробьи.
– Почему воробьи? – интересуется отец бесстрастно.
– Ершистые такие же, – дед с оханьем опускается на стул и бросает на меня хитрый взгляд. – Ну ладно, Дим, как дела? Какие планы? Чем живешь?
Я фыркаю:
– Де, ты один вопрос выбрать не смог?
– Как хочу, так и спрашиваю.
Отец отпивает чай:
– Все хорошо. На прошлой неделе вернулись с Бали. Варя вот в садик пошла на полный день.
Все внутренности в момент замораживает, хоть чай и горячий. Дыхание становится поверхностным, едва слышным. Хотелось бы, чтобы я перестал так реагировать на каждое упоминание о новой семье отца, но пока не выходит.
– Ну классно, – я отодвигаю кружку и встаю с места, – а мне надо в душ и к однокурснице, мы проект вместе делаем.
– Проект? В субботу? – переспрашивает отец, и в его голосе сквозит такой сарказм, что меня продуло бы до соплей, если б это было возможно.
– Да, проект. И да, в субботу. Можешь у своего дружбана Льва пробить, как ты все узнаешь про мою учебу. Он же там со всеми вась-вась, а? Проект по социологии. Узнай, пап, удостоверься.
Чтобы хлопнуть дверью, мне приходится проскочить арку, ведущую из кухни в коридор, и нервным шагом зайти в ванную. Но тут уж я силы не жалею. Воду включаю почти ледяную. Сжимаю зубы, стараюсь остыть – изнутри и снаружи. Только когда меня уже колотит крупная дрожь, добавляю горячую.
Не могу об этом слышать. Варя пошла в сад. Ну зашибись, че. Варя ходит на фигурное катание, Варя учится кататься на лыжах, Варя посещает английский. В три года. Мой отец с новой женой произвели на свет киборга, не иначе.
Мою голову, а потом остервенело тру ее полотенцем. Пытаюсь втереть себе мысль о том, что никто тут не виноват. Ни я, ни он, ни Варя. Но ни черта не получается.
Ванную покидаю стремительно, не глядя в кухню. У себя в комнате быстро одеваюсь. Свободные синие джинсы, белая футболка и первая попавшаяся толстовка из шкафа. Для Гольцман сойдет. Кстати, о ней. Надо бы предупредить, что приду раньше. Или нет? Ее же это взбесит? Было бы хорошо.
Когда обуваюсь, отец все-таки выходит в коридор.
– В кроссовках будет холодно.
– Ну, значит, замерзну.
– Ярослав, я не ругаться прихожу, – говорит он упавшим тоном, – хочу пообщаться. Вы для меня важные люди.
– Были бы важные, не ушел бы, – выпрямляясь, напряженным голосом отчеканиваю я.
Знаю, что это неправильно. Жизнь разная, не только черная и белая, я это уже уяснил, особенно когда мать ушла. Но я совсем…совсем не могу сладить со своей злостью из-за того, что и он нас бросил.
– Яр, – говорит отец тихо, и я отмечаю, как безжизненно висят его руки вдоль тела.
– Пап, без обид, – я наконец смягчаюсь, – реально надо идти. Ну хочешь, у Льва проверь. Действительно надо делать проект. Не скучайте.
Не дожидаясь ответа, ухожу.
На улице понимаю, что в кроссовках мне холодно. И в кожанке, конечно, тоже. Но что такое мороз против упрямства?
