– Ты просто узколобый дебил, – выдаю почти злобно, потому что взбешена до предела.
Здесь, наконец, оживает препод:
– Гольцман, Шмелев, вынужден вас остановить. Диалог был интересным, но взаимные оскорбления меня уже не вдохновляют. Но у меня есть предложение.
– Какое? – пытаюсь переключиться с тупого одногруппника обратно на учебу.
– Сделаете проект, – говорит социолог, – вместе. Утвердим тему и основные тезисы. Проведете исследование. Если сдадите достойную работу, получите автомат за экзамен.
Цветная ручка замирает в воздухе:
– Какой еще проект?
– О разнополой дружбе.
– Но вы же никому не ставите автомат.
– А вам поставлю.
– А если не сделаем? – лениво интересуется Ярик.
– Двойка за экзамен, и отправляетесь на пересдачу.
От возмущения я даже дышать перестаю. Алина аккуратно берет меня за кисть, все еще висящую в воздухе, и опускает мою руку на стол. Двойка. Нормально? Мне – двойку! У меня четверки нет ни одной! Пересдача! Да я слова такого не знаю!
Но в том, что Вячеслав Анатольевич именно так и поступит, сомневаться не приходится. Когда преподаешь гуманитарный предмет в IT-колледже, это, видимо, обязывает к излишней принципиальности. Он вечно стремится доказать серьезность своей науки.
Слышу, как сзади тяжело вздыхает Шмелев. Шепчет другу:
– Меня отец на хрен убьет.
Ктитарев хмыкает:
– Да я в курсе. Так соглашайся, чего ты артачишься?
– С ней?
– Да какая тебе разница?
Шмелев снова тяжело вздыхает. Придурок. Как будто я прямо хочу с ним работать. Предел всех моих мечтаний!
– Я могу, – начинаю я, но голос хрипнет, и мне приходится откашляться и начать заново, – я могу сделать проект одна?
– Нет, Гольцман, в этом и смысл, чтобы исследование о разнополой дружбе проводили девушка и молодой человек.
Я не сдаюсь:
– А я могу взять другого напарника?
– Вы слишком много торгуетесь. Теперь нет. К тому же это прекрасно, что у вас разные взгляды на тему исследования. В споре рождается истина.
Возмущение снова перехватывает мне горло.
– Жень, выдыхай, – Алина наклоняется ко мне и успокаивающе поглаживает по плечу.
– Я согласен, – вдруг говорит Шмелев.
Оборачиваюсь к нему и в немом шоке шарю взглядом по его лицу. Он красивый. И знает об этом. Что делает его характер еще более мерзким. Но черты лица у него, безусловно, как на картинке. Чуть заостренный прямой нос, яркие изогнутые губы, серые глаза со смешинкой. Ямочки на щеках, девчонки по ним просто сходят с ума, я много раз слышала. Он мне улыбается и становится похож на сытого кота. Прищуриваюсь и пытаюсь понять, зачем Яр это делает.
– Да ладно тебе, не хочешь получить автомат? – говорит он. – Нам-то самим не обязательно дружить ради проекта о дружбе, разве нет?
– Ну, – неуверенно начинаю я и почти готова уже признать, что он прав.
Но тут Шмелев все портит. Говорит:
– Давай, Жендос, это не больно.
– Я сто раз просила так меня не называть! – закипаю моментально. – Ты знаешь и все равно каждый раз так делаешь!
– Гольцман, остынь. Давай потерпим друг друга, мне реально нужен этот экзамен, – говорит он внезапно устало.
Я замолкаю, а потом нехотя соглашаюсь:
– Мне тоже.
Алина постукивает меня пальцем по руке:
– Жень, препод.
Я перевожу взгляд на Вячеслава Анатольевича.
– Мы сделаем, – говорю через силу.
– Что ж, вот и чудно. Итак, вернемся к теме. Концепция дружбы появляется еще в Древней Греции…
Я склоняю голову и смотрю в свой идеальный конспект. Я только что согласилась работать со Шмелевым над проектом. У меня что, помутнение рассудка случилось? Очевидно же, что он все испортит. С другой стороны, лучше это, чем пересдача. Меня от одной мысли передергивает.
В конце лекции я собираю ручки в пенал и придерживаю Ярика за плечо, когда он проходит мимо. Тут же отдергиваю руку. Но он остается стоять рядом со мной.
Говорю:
– Задержись, побеседуем.
– О чем? – он нетерпеливо переступает с ноги на ногу.
– Шмелев, – я теряю терпение, – мы с тобой теперь завязаны, нравится тебе или нет. Надо обсудить, как будем делать проект.
– Да ясно как. Ты сделаешь, а я просто примажусь.
От такой наглости я снова немею. Раскрываю рот и удивленно распахиваю глаза. Яр прыскает и со вкусом хохочет:
– Релакс, Жендос. Сделаем все вместе.
– Я же просила не называть меня так!
– Ну, видишь, зато к тебе вернулся дар речи. Ладно, есть идея, Гольцман.
Я недоверчиво смотрю на него исподлобья. Складываю руки на груди. Интересуюсь:
– Какая же?
Шмелев садится на ближайшую парту, взъерошивает темные волосы. Он постоянно зарывается пальцами в свои волосы, и они непослушными вихрами торчат в разные стороны, но выглядят неизменно стильно. Сообщает:
– Теория по большей части будет на тебе, уж извини.
– Не извиняю. Будем делать все пополам. Я за тебя пахать не собираюсь. Понял?
– Гольцман, ты идеалистка, я никогда не сделаю что-то настолько хорошо, чтобы ты была довольна. Тогда какой смысл?
Я раздраженно выдыхаю. Черт дернул социолога дать нам это задание, не иначе. Мы же двух фраз сказать друг другу не можем, чтобы не начать кипеть. Но надо признать, что Ярик прав. Что бы он мне ни прислал, я наверняка буду недовольна и все буду править.
