Я видел цепь всякий раз, когда закрывал глаза. Мне снилась цепь каждую ночь. Один из моих обеденных пакетов был спагетти, и все, что я мог видеть, были гладкие белые цепочки вместо лапши.
Но мы это сделали.
Как только мы сделали все звенья, мы собрали их параллельно. Мы оба сделали десятиметровые отрезки, которые соединили в двадцатки, и так далее. По крайней мере, таким образом мы могли бы быть эффективными. Самое сложное было куда-то все это положить. Десять километров — это много цепи.
Лаборатория превратилась в своего рода зону ожидания. И даже тогда он был недостаточно большим. Рокки-всегда талантливый инженер-делал большие катушки, которые едва могли пролезть в шлюз. С целой кучей уклонений я прикрепил их к корпусу. Затем я сохранил цепь на них в 500-метровых кусках. Но, конечно, чтобы уклониться, мне пришлось раскрутить центрифугу. Так что с этого момента все было в нулевом g.
Вы когда-нибудь собирали цепь в нулевой g? Это не весело.
Окончательная сборка этих 500-метровых кусков была, мягко говоря, сложной задачей. Я должен был соединить все двадцать из них вместе, надевая свой костюм ЕВЫ. К счастью, у меня было манипуляторное устройство от IVME. НАСА не предполагало, что это будет инструмент для создания цепей, но именно для этого я его и использовал.
Теперь мы с Рокки плаваем в рубке управления. Он в своей лампочке, а я в кресле пилота.
— Статус зонда? — Я говорю.
Рокки проверяет показания приборов. — Устройство функционирует.
Рокки хорошо поработал с зондом-пробоотборником. По крайней мере, я так думаю. Инженерия — не моя сильная сторона.
Пробоотборник представляет собой стальную сферу диаметром 20 сантиметров. У него есть хорошее, толстое кольцо сверху, которое соединяется с цепочкой. Маленькие отверстия перфорируют сферу вдоль ее экватора. Они ведут в полую внутреннюю камеру. Там есть датчик давления и несколько приводов. Датчик давления знает, когда зонд находится на нужной высоте, и активирует привод для герметизации камеры. Это простой вопрос поворота внутренней оболочки камеры на несколько градусов, чтобы намеренно смещать отверстия во внешней сфере. Это смещение, наряду с некоторыми хорошо расположенными прокладками, герметизирует местный воздух в камере.
Он также добавил туда термометр и обогреватель. Как только пробоотборник закроется, нагреватель будет поддерживать любую температуру воздуха внутри. На самом деле все очень просто, но я об этом не подумал. Жизнь может быть довольно разборчивой в температурных диапазонах.
Единственная оставшаяся часть-небольшой радиопередатчик, который передает странный аналоговый сигнал, который я не смог прочитать или декодировать с помощью своего оборудования. По-видимому, это очень стандартное эридианское соединение для передачи данных. Но у него есть приемник для этого, и это самое главное.
Точно так же, с минимальными осложнениями, Рокки создал систему жизнеобеспечения для жизненных форм Адриана-систему, которой не нужно было заранее знать условия, чтобы обеспечить их. Он просто поддерживает статус-кво.
Он действительно гений. Интересно, все ли эридианцы такие, или он особенный?
— Я думаю… мы готовы? — Я говорю. Я не слишком уверен в себе.
— Да, дрожит он.
Я пристегиваюсь к креслу пилота. Он использует три руки, чтобы ухватиться за поручни в своей лампочке.
Я поднимаю панель управления ориентацией и начинаю бросок. Как только я направляю корабль назад в направлении нашего движения и параллельно земле внизу, я останавливаю вращение. Теперь мы мчимся вперед, прикладом вперед, со скоростью 12 километров в секунду. Мне нужно, чтобы это было почти равно нулю.
— Ориентация хорошая, говорю я. — Запуск тяги.
— Да, — говорит Рокки. Он пристально смотрит на экран. Он показывает ему текстурированную версию моего собственного экрана, благодаря той камере, которую он установил ранее.
— Вот так… — Я включаю приводы вращения. Мы переходим от нуля g до 1,5 g менее чем за секунду. Я откидываюсь на спинку стула, и Рокки хватается за опору четвертой рукой, чтобы не упасть.
Когда «Аве Мария» замедляется, наша скорость больше не может удерживать нас на орбите. Я бросаю взгляд на панель радара, и она подтверждает, что мы теряем высоту. Я настраиваю положение корабля так, чтобы мы были направлены очень немного вверх от горизонтали. Всего на долю градуса.
Даже это небольшое количество — это слишком много! Радар показывает, что мы быстро набираем высоту. Я снова опускаю угол. Это небрежный, отвратительный, ужасный способ управлять космическим кораблем, но это все, что у меня есть. Не было смысла заранее просчитывать этот маневр. Существует так много переменных и способов испортить математику, что я все равно почти сразу же полетел бы на ручном управлении.
После еще нескольких сверхкоррекций я начинаю чувствовать это. Я постепенно увеличиваю угол, когда корабль замедляется относительно планеты.
— Ты говоришь, когда выпускать зонд, — говорит Рокки. Его коготь парит над кнопкой, которая извлекает катушки и позволяет цепи свободно падать. Мы можем только надеяться, что он не запутается.
