Олег Путилов стоял у раскрытой калитки и вертел головой в разные стороны, беспокойно оглядывая свою крайнюю деревенскую улицу и поле за ней. Он не мог объяснить, почему оказался здесь, зачем пошёл, в чём была причина. Это ускользало от его разума, пока вовсе не исчезло из сознания бесследно. Дневное летнее солнце пряталось то за одно кучное облако, то за другое, и лишь отвлекало Олега от попытки понять, что он искал. Он не помнил. Помнил стены больниц, помнил какие-то комиссии, где ему что-то говорили, доктора смотрели на него, что-то без конца писали и писали в своих бумагах. Олег помнил, как родители решили, что лучше ему будет жить у бабушки, помогая ей по хозяйству настолько, насколько позволяли его трясущиеся руки. Помнил, что к нему приезжали трое его друзей по службе. Один высокий, долговязый, и двое среднего роста, но вот как их звали, что он вместе с ними пережил – он уже сказать не мог. Парни тогда пробыли с Олегом весь день, что-то обсуждая между собой, вспоминая, и даже остались ночевать – бабушка постелила им. Утром, с нескрываемой грустью, попрощавшись с боевым товарищем, парни уехали. Больше Олег их не видел и не понимал, давно это было или нет.
Сейчас его тревожил ветер. Он чувствовал в нём смутно знакомый шёпот на страшном чужом языке. Этот шёпот не мог предзнаменовать ничего хорошего: «Уробэй золп… Акча гулы… Ценр йыагара…» Эти слова исходили от зелёной травы под ногами, от предательски беспорядочно лежащей пыли на дороге, от засады, что уготовило ему солнце, отвлекающее лучами от хитрого колыхания кустов вдали. Исходили эти фразы и от пугающе безразличного леса, стоявшего за полем. Особенно от мерцающего леса. Олегу показалось, что лес как раз кричит громче остальных – другие ему только вторят отблесками. И над этим шёпотом нависали узорчатые облака, в которых могли прятаться враги: «Вон какие они крупные, я что не понимаю, что оттуда легко меня обстрелять?! Что же я без автомата? Почему мне автомат не выписали в больнице?» И Олег в ту же секунду понял, что он шёл к калитке за огнестрельным оружием, но его там не оказалось, а вот шёпот, что он услышал ещё в доме, лишь усилился. И чувство тревоги, ожидания начала схватки с дикими людьми, что кричат страшные фразы на чужом языке, ярко горело в его мозгу.
– Олежа, ты куда? – окрикнула мужчину его младшая сестра. Молодая девчонка в платье стремительно сбежала по ступенькам с веранды и направилась к нему.
– Ы-ы-ы а-ы-ы, – громко ответил ей Олег, маша рукой. Он понимал, что, если сейчас что-то плохое произойдёт, и неизвестные враги выскочат из своих укрытий, сестра может попасть под их стрелы.
– Ты что, не надо без нас с бабушкой никуда уходить!
– Ы-ы-э ыхы ыэо! – Олег сильнее замахал рукой в ту сторону, откуда вышла девчонка.
– Ты чего, Олежа! Не бойся, пойдём со…
– Ыв д… ыом! Ыв дыом! В дыом! Ыты в домм! – наконец вырвались из глотки до этого неподвластные Олегу слова.
Сестра замерла на месте с выпученными глазами:
– Что? Повтори-ка?
– В дъйом! В домм ыди! – Олег даже перестал махать рукой, услышав собственную речь.
Девчонка прикрыла открытый рот ладонью, а затем развернулась и побежала обратно к веранде, радостно крича: «Бабушка! Бабушка! Олежа снова заговорил! Он заговорил!»
Путилов остался один у калитки. Руки привычно тряслись, но ощущение близкой атаки отступило, и автомат ему теперь был не нужен. Несколько произнесённых слов взволновали его гораздо больше, чем моментально исчезнувший шёпот на чужом языке.
