В стилевой разобщенности "Мнимого больного" особое место занимал Арган Жака Шарона. Актер пытался сбалансировать быт и условность, правду и театральность, мобилизуя все свое незаурядное артистическое обаяние и мастерство, стремился сгладить "острые углы" образа мольеровского "мнимого больного" непосредственностью и наивностью своего бытия на сцене. Однако такими ли уж мнимыми были болезни этого Аргана, надрывно кашлявшего, кряхтя нагибавшегося за оброненным платком, доходившего порой до истерики? И все-таки Шарон неизменно возвращал Аргана к доверчивому лукавству, с которым тот, например, под самым носом Туанетты утаскивал со стола и съедал яблоко, к покойной наивности, которая позволяла ему на равных беседовать с маленькой дочкой (эта сцена — лучшая у Шарона). Шарон играл не самодура и эгоиста, а избалованного, капризного "гурмана болезней", наделенного не в меру живым воображением, но и в самом деле больного. Его Арган — большое дитя, вся жизнь которого свелась к переживанию действительных и смакованию мнимых недугов. Первые заставляли сочувствовать герою Шарона, вторые разрешали над ним смеяться. Естественно, на раскрытие сложного психологического явления Арган этого спектакля претендовать не мог, да и не претендовал. Но при всем том бесспорной правдой внутренней жизни, стихийной наивностью герой Шарона невольно заставлял вспомнить Аргана Станиславского, к которому созданный образ, вероятно, относился как этюд к завершенной композиции.
Лучшие качества дарования Шарона-актера сказались и в его постановке "Тартюфа", явившейся самым интересным спектаклем гастролей.
Шарон не стремился дать свою, оригинальную трактовку пьесы, не искал нового ее художественного освещения, не забывал отдаленных и ближайших своих предшественников. Более всего он обязан Планшо-ну — его "Жоржу Дандену" и "Тартюфу", однако чуждается откровенного социологизма первого спектакля, этического максимализма второго. Шарон держится середины. В своей работе он дает прозвучать в первую очередь живым — психологическим и бытовым — мотивам, возвращает пьесе непосредственность как бы впервые совершающихся на глазах у зрителя событий и в этом преуспевает.
Действие спектакля начинается стремительно и на всем его протяжении сохраняет живость, однако чисто комические краски приглушаются, а то и вовсе исключаются. Негодующая на вольнодумство госпожа Пернель бросается то на невестку, то на внука, то на служанку, чуть ли не осыпая их площадной бранью; в знаменитой сцене разоблачения Тартюфа грузный и величественный Оргон нехотя, испытывая крайнее неудобство, лезет под стол, так что Эльмире приходится торопить его, силой заталкивать его голову, выступающую под скатертью; тот же Оргон не гоняется с палкой за злоязычной Дориной, предпочитая попросту заткнуть Марианне уши, дабы уберечь дочку от насмешливых выпадов служанки в адрес будущего ее жениха.
В спектакле тщательно разработана пластическая партитура ролей. Диалоги часто идут "на действии", прямо из них не вытекающем: Дори-на, не забывая отвечать на вопросы хозяина, помогает ему снять ботфорты, приносит туфли, дает напиться. Сцена представляет просторную, отделанную деревом, в меру уставленную стильной мебелью и музейной утварью залу богатого буржуазного дома мольеровских времен. Актеры свободно владеют ее пространством, но не торопятся выходить на свет рампы, а последние свои реплики произносят уже за порогом, у которого непременно возникают фигуры ливрейных слуг. Все это, вместе взятое, создает впечатление, что театр показывает нам всего лишь фрагменты, отдельные картины хорошо отлаженной, упорядоченной в своем быту и обычаях жизни, непрерывной, не вмещающейся в стены дома Ор-гона и обладающей в глазах создателей спектакля большими достоинствами: человечностью, своеобразной гармонией.
