Сегодня Борис Григорьевич Пеклер покинул свой офис после обеда, предупредив, что до конца дня его не будет. Такие не связанные с работой или семейными делами отлучки он позволял себе нечасто, но для ипподрома всегда делал исключения, особенно если в забеге участвовала какая-нибудь из его любимых лошадей. Впрочем, Борису Григорьевичу был чужд азарт настоящего игрока, поглощающий мозг без остатка в самые драматические минуты заезда и заставляющий рисковать по-крупному, вырабатывать систему или добывать конфиденциальную информацию, которой располагает обычно многочисленная братия разного калибра, кормящаяся у скачек. Как ни странно, именно здесь, в толпе забывших все и вся на свете людей, в моменты наивысшего напряжения чувств отождествляющих себя с летящей к финишу лошадью, он чувствовал то, ради чего другие ездят на рыбалку или охоту, уезжают с палаткой в тмутаракань или еще как-то отстраняются от повседневности, стараются забыть на время о никогда не уменьшающемся количестве проблем, чтобы, отдохнув умом и душой, с новыми силами взвалить на себя привычный груз привычных забот. Да что греха таить, кроме всего прочего ему, остающемуся на скачках внутренне лишь слегка возбужденным, испытывающему только что-то вроде легкой щекотки, было одновременно приятно и интересно. Приятно осознавать, что контроль над собой дается ему без особого труда, а интересно — наблюдать человеческую природу в ее естественных проявлениях, изучать человека разумного (и не очень), то есть продолжать заниматься тем, что всегда его живо интересовало, чем он, собственно, и занимался большую часть своей сознательной жизни шестидесятилетнего московского адвоката. Впрочем, была в его жизни и настоящая страсть, начавшаяся много лет назад увлечением и переросшая в нечто большее, что делало его заметной фигурой в среде некоторой части московских коллекционеров и искусствоведов — той, что занималась русским авангардом двадцатых годов. И лошади, и советское искусство двадцатых — эти интересы передались Борису Григорьевичу от деда, фигуры легендарной, ярко отразившей, как и вся их семья, значительную часть советской истории.
…А был Борин дед участником Гражданской войны, скромным еврейским юношей, занесенным бог весть какой причудой судьбы и пронесшимся через его местечко вихрем революции в красную конницу. В лошадях дед толк знал и говорил о них с любовью, воспринимая, возможно, как боевых товарищей, а может быть, поэтизируя их как символ своей боевой юности. Во всяком случае, рисовать их дед любил и даже делал это в манере несвойственного ему академического рисунка, демонстрируя себе и внуку хорошее знание анатомии гнедых, каурых и пегих.
Как и множество молодых людей того времени, с энтузиазмом воспринявших призыв вождя «учиться, учиться и учиться!», вчерашний красный всадник пополнил собой ряды мечтающих о строительстве новой жизни. Его, в частности, привлекала идея новых, как их назвал когда-то классик советской литературы в одноименной повести, «голубых городов». Тут Борис Григорьевич подумал, что в наши маловразумительные времена, когда тема нетрадиционной сексуальной ориентации стала из просто модной чуть ли не доминирующей в масс-медиа и скоро, пожалуй, мужик с обычными наклонностями станет восприниматься как аномалия, такое название было бы невозможно или, по крайней мере, воспринималось бы совсем в ином ключе. Но тогда это звучало синонимом «Города Солнца», и, оказавшись во ВХУТЕМАСе — организованных для создания и развития советской художественной культуры Высших государственных художественно-технических мастерских, вчерашний боец Левка Пеклер с энтузиазмом начал изучать архитектуру, а точнее, создавать то, что вскоре получило название советского конструктивизма и оказало огромное влияние на архитектуру и искусство всего мира. То было необычайное и загадочное время, все сплавлялось в единый художественный организм: архитектура, живопись, поэзия, книжная графика.