Я направился было к ближайшему офицеру, взирающему на меня сурово и неприветливо: советский менталитет во всей своей красе.
- Профессор, позвольте, нам надлежит проследовать в соседний зал. - Девушка Анна отвлекла меня от тяжких дум о строгости советских обычаев и законов, и мы, свернув, пошли в сторону широких стеклянных дверей.
«Зал делегаций» — было написано поверх дверей на хорошем британском. Кроме того, имелась надпись на все том же, непонятном, предположительно советском, языке: буквы ее располагались выше международно-понятных и составляли фразу вдвое длиннее. «А ведь этот язык, наверное, предстоит учить…» - подумалось мне вдруг. Перспективы работы в Союзе выглядели все менее радужными — в обоих смыслах, применимых к этому слову.
Внутри зала мы оказались одни. Девушка Анна предложила мне присесть в удобное кресло, стоящее у монументального стола. Столешницу полностью закрывала зеленая суконная скатерть, и мне вдруг вспомнился единственный раз, когда я позволил себе сыграть в азартную игру и проиграть десять еврофунтов. Произошло это в старинном, но будто специально выстроенном для туристов, казино: именно таким сукном, даром, что разрисованным, были укрыты столы и в памятном мне гнезде порока.
- Профессор, будьте любезны, предоставьте мне, пожалуйста, Ваш багажный талон, - вдруг обратилась ко мне девушка Анна Стогова. - Пока Вас будет опрашивать таможенный коммандер, я получу Ваш багаж и доставлю его прямо к выходу из зала. - Проводник посмотрела на меня очень внимательно, и добавила: - Прошу Вас не беспокоиться о переводе: должностное лицо владеет британским языком.
Искомый талон перекочевал из моего кармана в сумочку Анны, и отправился вместе с ней куда-то внутрь аэровокзала.
Я вдруг понял, что проводник и переводчик мой встретила меня по эту сторону таможни, то есть, номинально, снаружи советской территории, и ведь кто-то ее туда, наружу, пропустил… Думать об этом не хотелось, но подозрения возникли незамедлительно: возможно, что девушка Анна Стогова — не просто линейный сотрудник научной организации, но офицер государственной полиции, офицер доверенный, обладающий серьезными полномочиями, пребывающий не в самых малых чинах!
Слегка сбивало с толку то, что для опытного, а значит, немолодого, офицера, Анна очень юно и свежо выглядит — но мало ли, в конце концов, по северной Европе шастает эльфийских полукровок?
Решил подумать об этом позже: в более удобной обстановке и после завершения всяческих формальностей.
Предложенное кресло оказалось в меру мягким и очень удобным: так стал разрушен очередной стереотип о Советской России, любая мебель в которой должна вызывать немедленный геморрой у всякого, кто хоть раз на нее или в нее уселся. Я решил, было, внимательно осмотреть местный вариант лаунджа, предназначенного для ви-ай-пи персон, но началось то самое, ради чего я сюда, в зал, и пришел.
Над столом соткался очень четкий — не менее, чем в восемь тысяч точек, а то и поболее, морок, изображающий очень маленького гнома: не карлу, коренастого и основательного, а именно гнома, тонкого, звонкого и большеглазого. В Северной Европе их почти не осталось, и даже население уже путает карл и гномов между собой, но лично я разницу знаю и понимаю. Так получилось, что небольшой поселок гномьих колонистов соседствовал с нашим семейным хутором, и с некоторыми чадами мелкого народца я даже водил детскую дружбу.
Морок встал на столешнице, нашел мнимыми глазами мою морду, установил зрительный контакт. «Здравствуйте, профессор. С Вами на связи дежурный ассистент зала делегаций» - представился гном. «Коммандер Верещагин подойдет через семь минут. Может быть, пока Вы его ожидаете, желаете получить кофе и пирожное?»
- Холодной воды и яблоко, если можно, пожалуйста. - Запрос выглядел и был нестандартным: это мне захотелось похулиганить. Было страшно интересно посмотреть, как местные службы станут выкручиваться. Службы выкрутились.
Я успел вылакать почти все содержимое белой миски, украшенной очень красивым этническим синим рисунком и даже разгрызть яблоко: искомый коммандер явился секунда в секунду, правда, выяснилось, что он — не подполковник, а майор.
Видимо, в Союзе тоже принято «подтягивать» из вежливости звания, убирая уточнение, обозначающее понижение на ранг: коммандер-лейтенант, на армейские деньги майор, стал, таким образом, просто коммандером, то есть подполковником. Оставалось не очень понятным, отчего к таможенному офицеру вообще применяются флотские звания, но этот вопрос я тоже зафиксировал в ментальной сфере и оставил на потом.
- Профессор Амлетссон? - уточнил офицер.
- Коммандер? - полувопросительно подтвердил я.
- Меня можно называть майором, tovarisch Vereschagin или, если желаете и сможете, Pavel Artemievich.
Майор, как и, покамест, каждый встреченный мне советский, оказался на диво колоритен. Впрочем, где-то там, в параллельном потоке сознания, крутилась вторая мысль на тот же счет: возможно, все дело попросту в новизне типажей, а так подобных необычных персонажей, наверное, человек по десять на каждую дюжину.
