Тарасевич не знала, что отвечать. Может, согласиться? И пока дед не зажег лампу, выйти на улицу? Тогда ни дед, ни Фекла не увидят ее заплаканных глаз, не будут допытываться...
— Роман Петрович, я и впрямь пойду с Феклой в клуб. Я ненадолго — на полчаса, не больше. А если из района меня будут разыскивать, позовете или скажете, что отлучилась на минутку.
— Да уж что-нибудь скажу, — согласился дед. — Иди, доченька, послушай и мне расскажешь. Иди, Яринка, — добавил рассудительно и даже трогательно дед, налаживая лампу. — Может, никаких звонков и вовсе не будет. Иди, дочка!
Секретарь Совета еще раз тайком вытерла глаза, быстро отыскала в темноте Феклу, коснулась ее руки, и они вышли на крыльцо. Какое-то мгновение Яринка недоверчиво прислушивалась — идти, не идти?
— Чего ты? — тихо спросила Слепая, обнимая бывшую одноклассницу.
— Не знаю... Кажется, боюсь.
— Пускай нас боятся, а не мы их, — злым голосом зашептала Фекла. — Днем их власть, а ночью — наша.
— Ты очень преувеличиваешь, — быстро возразила Яринка.
— А тебе это не нравится?
Тарасевич не стала больше возражать. Ей не хотелось вступать в спор с Феклой, которая была ей противна еще с войны, когда она в открытую, с явным вызовом, флиртовала с немецкими офицерами, куда-то с ними ездила...
— Ты в город не собираешься? — снова негромко начала Фекла.
— Нет... А почему ты спрашиваешь?
— Потому, что я завтра или послезавтра хочу съездить в город. Вот и ищу попутчицу. Вдвоем всегда веселее. Думаю купить шерстяную кофту. Говорят, на толкучке такие хорошие кофты попадаются... Сначала куплю кофту, потом румынки на меху. — И Фекла увлеченно начала рассказывать о своих планах.
В маленьких окошках крестьянских хат уже горели огни. Было слышно, как скрипит поблизости колодезный журавль. Где-то заржала лошадь, блеяли овцы. Этот привычный сельский вечерний гомон немного успокоил Яринку. Она поправила платок и ускорила шаг, не очень прислушиваясь к Феклиной болтовне, — пускай себе говорит!
Небольшой зал в доме попа-униата, бежавшего после расторжения унизительной Брестской унии в Западную Германию, сегодня переполнен был до отказа. Люди сидели даже на подоконниках, толпились в дверях. Кто-то из крестьян заметил Тарасевич.
— Пропустите вперед секретаршу Яринку!
Люди расступились.
— Проходите, прошу, — вежливо поклонился Илько Подгорный, стоявший почти у самого порога.
— Я только на несколько минут, — ответила Яринка, с благодарностью посматривая на крестьян. Уступив проход Фекле, Яринка по-прежнему оставалась стоять неподалеку от двери.
В это время на сцену вышел низенький стройный юноша. Это был Юра Засмага, бессменный конферансье на всех студенческих вечерах.
— Люди добрые, не волнуйтесь, даю вам слово чести, до утра концерт закончится даже для тех, кто не очень желает ночевать дома... Даже для вас, молодой человек! — показал наугад пальцем Юра.
В зале засмеялись.
Засмага подождал, пока затихнет смех, и уже вполне серьезно объявил, что студентка четвертого курса Нина Пирятинская исполнит песню «Ой не світи, місяченьку!».
Владимир Пилипчук растянул баян...
Бывает же так: десятки раз слышал человек песню — и по радио, и в исполнении известных артистов, а песня его не очень тронула. А вот сейчас... И голос у студентки не такой уж сильный, а песня волнует... Потому что поет ее девушка с неподдельной искренностью, поет всем сердцем.
Долго не затихали аплодисменты. Люди снова и снова вызывали Нину на «бис». Она выходила на сцену, краснела, но песню не повторила, ибо знала: снова так уже спеть сегодня не сможет.
Потом вышла Галинка.
Голос у нее не очень звонкий, но приятный, чистый. Владимир удачно поддерживал пение баяном, не сводя с Галинки восторженного взгляда, будто о нем, Владимире Пилипчуке, а не о ком-то другом, поется в песне. Позади остался голубой Дунай. Советские воины любуются красотами Болгарии. Но все равно их мысли уносятся на Родину. Перед их глазами возникает суровая красота смоленских и рязанских лесов. Солдату вспомнились карие очи, которые когда-то в родной стороне глубоко заглянули в душу...
— Ну как? — спросил над самым ухом Ярины заведующий клубом Никифор. — Нра-авится?
Девушка кивнула головой:
— Очень.
— Мы тоже могли бы иметь чудесную хоровую капеллу, — с жаром зашептал Никифор. При этом его серые глаза суетливо бегали в орбитах, а горячие руки все сильнее сжимали плечи Ярины.
— Так в чем же дело? — не сдержала улыбку Тарасевич. — Нет хорошего руководителя?
— Де-ело в том, что кое у кого не хва-атает желания, — в тон ей ответил Никифор.
— Хороший руководитель всегда желающих найдет... А пока, товарищ заведующий, снимите с плеч руки: я не подоконник и не тумбочка, чтобы на меня вот так опирались.
Никифор торопливо спрятал руки в карманы брюк, украдкой оглянулся — не заметил ли кто-нибудь? Было неприятно, что Ярина так отчитала его на людях.
Тем временем Юра прошел по сцене круг, будто проверяя, можно ли на ней разойтись. Затем неожиданно ударил руками о колени, одновременно притопнул и закружился вихрем. Теперь уже трудно было уследить за всеми его коленцами.