Сергей Акимович прошелся по комнате. Жупанский следил за его движениями, ждал дальнейших объяснений.
— Пусть вас это не удивляет...
— Меня очень удивляет.
По лицу Сергея Акимовича промелькнула уже знакомая и приятная для профессора улыбка, а глаза стали маленькими, лукавыми.
— Откуда Конечному знать об ужасах прошлого Галиции, о котором он пишет?
Станислав Владимирович выпрямился.
— Как это откуда? — спросил он, опираясь руками на стол. — Ведь Конечный несколько лет работал над архивами.
— В том и беда, — вздохнул секретарь, — что мы порой пользуемся лишь исключительно архивными документами, забывая о живых свидетелях событий.
И, приблизившись к Жупанскому, Сергей Акимович заговорил уже горячо, страстно, взволнованно.
— Товарищ Конечный знает об этом из архивов, а вы, например, Станислав Владимирович, видели все это собственными глазами, пережили. Почему же тогда вы молчите, а Конечный пишет?
Профессор сделал отрицательный жест.
— Знаю, знаю, работаете над большой рукописью, — улыбнулся Сергей Акимович. — Но ведь на вашей кафедре подавляющее большинство местных товарищей. Почему вы не поручили эту статью кому-нибудь из них? Тема чрезвычайно актуальная. Чрезвычайно! Пережитое забывается. Даже прошлое горе кажется не таким страшным, каким оно было на самом деле. А мы, историки, не должны этого допускать. Мы должны показать со всей научной убедительностью и большевистской страстностью печальное прошлое Галиции. Пусть наша молодежь сравнивает прошлое с настоящим и делает выводы. Чтобы глубже понимала, что такое Советская власть!
Станислав Владимирович не возражал, потому что у него не было аргументов для возражения. Разве лишь...
— Вы забываете, Сергей Акимович, что я принадлежу к старому поколению, которое смотрит на мир чуточку иными глазами, чем молодые. Я не изучал марксизма-ленинизма. К сожалению, не изучал... А теперь...
— Что теперь? — насторожился Кипенко. Он смотрел на профессора пытливо, даже с некоторым удивлением.
— А теперь, — повторил тихо Станислав Владимирович и на минуту замялся. — Вы сами когда-то говорили, Сергей Акимович, что без этого теперь работать невозможно.
— А раньше можно было?
Жупанский счел за благо промолчать. Давняя, еще школьная привычка. «Лучше не говорить ничего, чем сказать глупость», — любил повторять еще гимназический учитель Жупанского. И этот афоризм остался в памяти на всю жизнь.
— Я лично считаю, что без знания марксизма-ленинизма ни вчера, ни сегодня, а тем более завтра, Станислав Владимирович, стать настоящим ученым, особенно историком, невозможно. Сегодняшнее обсуждение — наглядный вам пример... Вы согласны?
— Однако Конечного кто-то рекомендовал, — выдавил профессор. — Ведь он из Надднепрянщины.
Кипенко снова прошелся по комнате, взял со стола коробку с папиросами.
— Курите?
Станислав Владимирович не отказался от папиросы. Некоторое время курили молча. Профессор упрекал себя за неосторожное слово. А Кипенко, наверное, готовился к ответу: для того, чтобы стрелять словами, как это делает он очень часто, необходимо предварительное напряжение мысли, запасы аргументов, метких слов.
— Вы не собираетесь домой?
Станислав Владимирович засуетился. Да, да, ему пора. Первым погасил папиросу, начал одеваться.
На дворе синел вечер. По обочинам дороги посверкивали в свете электрических фонарей большие снежные сугробы. Казалось, что их кто-то посыпал разноцветным мелким стеклом. Вдоль дороги стоял задумчивый парк, покрытый густым инеем.
— Хорошая зима в этом году, — мечтательно промолвил Кипенко. — Говорят, что снежная зима — к урожаю.
— Вы из крестьян?
— Из крестьян, Станислав Владимирович. Мои родители обыкновенные полтавские крестьяне.
Глубоко вдохнул морозный воздух, взял Жупанского под локоть. Профессор поднял воротник. В ту же минуту к ним подъехала машина.
— Прошу, — пригласил Кипенко, открывая заднюю дверцу. Станислав Владимирович, по-старчески охая, влез в машину. Сергей Акимович сел рядом.
— Сделай-ка, Боря, небольшой круг, — обратился он к шоферу.
Машина тронулась.
— Я хочу с вами, Станислав Владимирович, немножечко поругаться.
— Ой, нет! Увольте, прошу вас, от такого дела. Извините! — громко засмеялся профессор, откидываясь на спинку сиденья.
— Однако разговор необходим, хотя бы для уточнения позиций. Верно? — ответил улыбкой на улыбку секретарь горкома. — Я думаю, Станислав Владимирович, — продолжал он, — что теперь, после воссоединения украинских земель и украинского народа в едином Советском государстве, мы уже не должны делить Украину политически и экономически на Восточную и Западную. Нельзя также делить и украинский народ: это, мол, ваши, а это наши. А потому ваша реплика в отношении Конечного неверная.
— Хорошо, беру ее обратно.
— Напрасно вы так очень быстро со мной соглашаетесь, Станислав Владимирович. Ведь диспут всегда помогает обеим сторонам выяснить суть дела.
В это время машина остановилась. Станислав Владимирович был рад случаю прекратить деликатный разговор.
— Искренне рад, Сергей Акимович, что вы побывали у нас на заседании. Благодарю за совет, а вам, молодой человек, спасибо, что подвезли.