— Видите ли, меня приглашал товарищ Кипенко. Однако мы не договорились о времени визита. Вот я и колеблюсь... А скажите, Сергей Акимович у себя?
— Сейчас спросим, — почему-то улыбнулся милиционер. — Как разрешите о вас доложить?
Кипенко встретил профессора, будто своего старого приятеля, спросил о здоровье дочери, о самочувствии.
— Очень хорошо, что вы пришли, — улыбнулся Кипенко, когда Станислав Владимирович начал извиняться за хлопоты.
Усадил его в кресло, а сам все ходил по залитой солнцем комнате, внимательно слушал. Станислав Владимирович взволнованным голосом говорил о своей глубокой благодарности за все сделанное Сергеем Акимовичем.
— Не надо, — попросил Кипенко. — Благодарить надо прежде всего медиков. А если вдуматься, то они тоже выполняли свой долг, да и только. Друг другу надо помогать. В этом, собственно, и заключается величайшая сила нашего общества.
Кипенко умолк, сел в кресло напротив Жупанского.
— Главное, Станислав Владимирович, спокойно работайте. Это сейчас самое важное.
Профессор понял: теперь настала очередь сказать о своих переживаниях. Собственно, ради этого он и пришел сейчас. Пусть Кипенко знает о его сомнениях и боли. Вот если бы сердце позволило обо всем этом спокойно рассказать! А оно снова дает перебои.
— Вам нехорошо? — сочувственно спросил Сергей Акимович.
— Нет, нет! — возразил Жупанский. — Это сейчас пройдет. Я только прошу немножечко воды.
Секретарь горкома налил в стакан минеральной. Станислав Владимирович проглотил таблетку, запил водой, кивком поблагодарил Кипенко и окрепшим голосом начал тихо рассказывать. Говорил о своем намерении закончить свой многотомный труд об истории Галиции, о своих сомнениях, колебаниях, о спорах с Линчуком.
— Он меня через газету спрашивал, с кем я, — снова заволновался профессор. — Но я всегда стремился быть с народом, хотя и старался стоять вне всяких политических течений. Во всяком случае, начиная с двадцатых годов...
Дальше профессор продолжать не мог и, опустив голову, затих. Перед глазами маячило обрюзгшее лицо Кошевского, гнусная фигура бандита в темных очках. И вот таким негодяям могли послужить его научные труды... Об этом страшно даже подумать! Разве единомышленники Кошевского и Роздума представляют наш народ? Разве для них он старался, отдавал силы и здоровье? И эти чудовища наперебой расхваливают наследство Грушевского? Почему?
От этой мысли Жупанскому стало обидно до боли.
— Станислав Владимирович!
Профессор поднял голову, встретился взглядом с Кипенко.
— У меня нет намерения, Станислав Владимирович, говорить вам комплименты.
В голосе Сергея Акимовича чувствовалась теплая доброжелательность, и это успокаивало.
— Вы ведь чудесный знаток старины. Почему бы вам не взяться за написание работы об историческом значении Переяславского договора? Ведь через несколько лет мы будем широко отмечать трехсотлетие воссоединения Украины с Россией. Разве это не тема для вашего сердца и эрудиции? Вот и беритесь за нее прямо сегодня же... Или иноземная интервенция в Галиции. Возьмите хотя бы за основу свою собственную статью для научного сборника и напишите капитальный труд. Разве это вам не под силу? Ну скажите? А об отношении к вам простых людей вы можете заключить из встречи на заводе. Разве вам не было приятно выступать перед большим коллективом?
В знак согласия Жупанский только кивал. Все это правда. Он понимает: жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Трагедия с дочерью — горькое тому подтверждение. Да, да...
— Я принимаю ваш совет, Сергей Акимович.
Говорить было трудно, не хватало воздуха.
— Брошюру об интервенции я напишу. Обязательно! Кстати, у меня хранятся некоторые заметки по поводу документов, которыми интересовался Кошевский, некоторые копии. Много ценного мне показывали также в архиве... Передохну и закончу. Если статья в сборнике получит положительную оценку, попробую взяться за большую работу. Верьте слову, Сергей Акимович.
Кипенко подал профессору руку. Моложавое бледное лицо Сергея Акимовича светилось улыбкой. Секретарь подошел к небольшому сейфу, достал из него толстую папку.
— Эту работу, Станислав Владимирович, тоже надо закончить. Но не торопитесь.
Жупанский узнал папку и застыл от удивления: это была та самая монография, которую он почти собственноручно отдал бандиту.
— Его поймали?
— Пока что нет, — ответил Кипенко. — Но поймают! — заверил он скороговоркой. — Такие негодяи очень опасны: не только потому, что они диверсанты и убийцы, они хотят разжечь мировой пожар.
— А Кошевский на свободе?
— Арестован. Он — поп Базилевич. Именно у этого «слуги господа» и была найдена ваша рукопись.
У Станислава Владимировича отлегло от сердца.
— Очень рад этому сообщению... Одного только не могу понять: зачем понадобилась им моя рукопись?
Кипенко, казалось, заранее подготовился к ответу:
— Им нужен был ваш авторитет ученого, Станислав Владимирович. Издали бы за границей книгу и подняли бы шум о «зажиме ученых в Советском Союзе». Кроме того, прислали бы вам гонорар или какое-нибудь другое вознаграждение с тем, чтобы попытаться заманить вас в свои сети.
