В эту минуту Галинка чувствовала себя маленькой, совсем беспомощной девочкой-полусироткой. Ей хотелось ласки, теплого материнского слова.
— Ты мне не хочешь отвечать? Но почему? — капризно надула губы, как делала это в детстве.
Сначала она поступала так, когда на кого-нибудь сердилась, потом начала дуться по всякому поводу и без повода: в школе на учителей, делавших ей замечания, на школьных подруг, когда те поступали не так, как ей того хотелось, дома — на отца, Олену. Ни отец, ни Олена сначала не обращали на это внимания, не заметили ничего плохого в этой привычке, им даже иногда нравились маленькие капризы девочки, потому что любили они ее беспредельно.
Надувать губы Галинку отучил Линчук. Вспомнила, и стало неловко. Сколько лет прошло с тех пор, а она все еще краснеет от стыда. А случилось так, что они однажды, случайно встретившись на улице, пошли бродить по парку. Линчук рассказывал о пунических войнах.
— Я хочу мороженого, — надув губы, сказала она.
— Я тоже хочу, — промолвил Линчук.
— Так почему же вы не купите?
— Потому что у меня нет на это денег, — сказал он.
— А разве вам не присылают из дому? — снова спросила Галина, широко раскрывая глаза.
Линчук отрицательно покачал головой.
— Нет, не присылают, не смогли бы прислать даже в том случае, если бы я надул губы так, как вы сейчас, — объяснил он, смеясь. — Мой отец и вся отцовская родня не жила в сытости, а мать еще с детских лет осталась сиротой; в девичестве она ухаживала за детьми в богатых семьях, кое-чему у них научилась, например, говорить по-немецки...
Галинка вспыхнула, чуть было не расплакалась. «Капризы надо уметь сдерживать. И вообще человек, наверное, должен всю жизнь бороться с самим собой, со своими недостатками», — такой вывод сделала Галина после того случайного замечания Линчука почти десятилетней давности. Но вывод выводом, а привычка привычкой...
— Расскажи мне о маме, — тихо попросила девушка, как бы извиняясь за свой недавний каприз. — Правда ли, что моя мама умерла от аборта?
Елена Михайловна вздохнула.
— Правда, Галинка.
Девушка положила голову на колени домработнице. Ей было бы легче, если бы та промолчала или возразила ей. Собственно, на возражение и рассчитывала, задавая неприятный вопрос. И вдруг — полнейшее подтверждение. О причине смерти матери Галина услышала случайно, когда ей было уже почти восемнадцать лет. Не осмеливалась спрашивать открыто, лишь часто просила Олену рассказать о матери или вслух удивлялась, почему она так рано умерла.
— У нее болело сердце, вот и отошла себе на вечный покой, — каждый раз объясняла Олена. И наконец сказала правду.
— Почему же ты раньше мне этого не говорила? — удивилась девушка.
Но та не смутилась.
— Маленькая ты была еще. Годы твои не велели этого знать... Не сердись, родненькая, — сдержанно объясняла старушка, расчесывая короткими пальцами волосы девушки. — Не думай, что твой отец всегда был таким мягким.
— Я вовсе не считаю его мягким! — возразила Галинка. — Он способен взрываться страшным гневом. Я не раз видела, как загораются недобрыми огоньками его глаза в спорах с Колей. Но... я никогда не думала, что он был причиной смерти мамы. Ведь это ужасно!
— Что ты говоришь! Бог с тобой! Нельзя даже думать такое! — быстро замахала руками Елена Михайловна. Морщинистая кожа на ее щеках задрожала. — Я тебе этого не говорила, и выбрось из головы такие нехорошие мысли.
— Но ведь ты так считаешь? Правда? — настаивала Галинка. — Почему же ты прячешь глаза?
Старушка молчала, прикусив тонкие губы. От волнения она то развязывала платок, поправляя поседевшие волосы, то снова завязывала его.
— Когда-то твой отец любил развлечения, ухаживал за женщинами. А твоя мама была удивительно красивой. Я вот смотрю на тебя и словно Оксану вижу. Очень ты похожа на нее!.. Но тебе спать пора, дорогая, поздно уже.
— Нет, Олена, я спать не хочу. Прошу тебя, расскажи мне все, что ты знаешь о маме и об отце.
Старушка глубоко вздохнула. Дескать, легко сказать — расскажи. На морщинистом лбу выступил пот. Елена Михайловна вытерла его кончиком платка, тихо промолвила:
— Хорошо, раз уж начала рассказывать, слушай. Только ты, ласточка, никому ни слова. И прежде всего — отцу. Он уже свой грех искупил давно.
Елена Михайловна наклонилась к Галинке, тихо молвила:
— Не раз заставала его на коленях возле портрета Оксаны. Плохой человек не станет на колени перед тем, кого уже нет на свете. Он добрый, Галинка. Это сейчас у преподавателей дети. А в наши времена таким, как твой отец, заводить детей было трудно. Даже считалось неприличным...
Галинка с жадностью ловила каждое слово старушки. А та то и дело вытирала губы кончиком платка: видимо, нелегко было ей решиться на этот разговор, нелегко было продолжать свои воспоминания, возможно, потому и рассказывала неторопливо, тихо — намного тише, чем обычно.
— Тебе и двух лет не было, когда мать во второй раз забеременела. Станислав Владимирович вроде бы потребовал, чтобы она... А покойница зайдет, бывало, ко мне на кухню и плачет, плачет. Может, смерть свою чуяла. Очень уж она не хотела черное дело делать...
