– Быть человеком нелегко, – просто отвечаю я.
– Очень трудно, – соглашается она, а потом смотрит мне прямо в глаза. – Вы с Алексом были достаточно важны – это я была недостаточно хороша.
Сердце сжимается от боли – в который раз за этот разговор.
– Нет, мама! – горячо восклицаю я, хотя раньше и сама порой так о себе думала, когда подступала депрессия и собственный мозг шел против меня войной.
– Мне повезло, что вы с Алексом выросли такими замечательными людьми. У вас обоих любимая работа, с которой вы отлично справляетесь. Хавьер и близняшки чудо. А что насчет Рассела? У вас все серьезно?
– На данный момент у нас вообще ничего, – тихо отвечаю я. – Долгое время у меня были искаженные представления об отношениях. Из-за того, что отец не смог нас выносить…
– Позволь тебя перебить! – решительно говорит она. – Твой отец – жалкий человек. Допустим, ему было сложно со мной. Хорошо. Но как смел он бросить вас с Алексом – взять и исчезнуть из вашей жизни?!
Я задумываюсь. Раньше всегда воспринимала уход отца через призму отношений с матерью. Он бросил нас троих, потому что она была слишком сложная, – так я всегда считала. Но ведь на самом деле уйти и бросить детей – это был его выбор. А выбор матери – остаться с нами.
– Наверное, мне было проще винить во всем тебя… – через силу выговариваю я. – Потому что ты была перед глазами. С тех пор я никогда не была откровенна с мужчинами. Мне казалось, что быть собой опасно и нужно скрывать все неприглядное. Так я жила до последнего времени. А потом попыталась открыться – и испугалась.
– Вы поэтому расстались с Расселом? Оттого, что ты боялась открыться?
– Да и не только с Расселом. Помолвка тоже расстроилась из-за этого.
Так и подмывает добавить: «Как и все остальные отношения до нее», – однако я сдерживаюсь. Несправедливо приписывать все свои проблемы матери. Даже если с нее все началось, теперь за свою жизнь отвечаю только я – и за светлые дни, и за темные, и за все, что между ними. Вот почему у меня не получалось строить отношения: я никогда не вкладывала в них всю себя.
– Постепенно все налаживается. Я еще не со всем разобралась, но надеюсь, что стою на верном пути.
– Прости! – с горечью говорит мать. – Хотела бы я, чтобы мы могли поговорить об этом раньше, но надо честно признать: я была не готова. Однако теперь хочу участвовать в твоей жизни, Ари. Хочу, чтобы мы могли разговаривать с тобой обо всем, даже когда это трудно. Как думаешь, у нас получится все исправить?
Я качаю головой.
– Думаю, этот поезд уже ушел. Но можно выстроить новые отношения. Начиная с сегодняшнего дня мы можем общаться по-новому.
Конечно, это не то же самое, что весело болтать с матерью за коктейлем, – зато реально.
Она кладет руку мне на колено, и я внезапно осознаю, что очень нуждаюсь в мамином утешении – даже в двадцать семь.
– Я бы очень этого хотела, Ари. Очень!
Дома меня ждет приглашение. Большими печатными буквами в духе ретровывесок на открытке написано: «Рады пригласить вас на бат-мицву Элоди Уотсон-Барринджер».
Успеваю предположить, что Рассел отправил открытку еще до нашего разрыва, однако потом вижу на обороте неровный почерк двенадцатилетней девочки.
