— Всегда готов, — согласился Альтер и с воодушевлением продолжил, — «Сумма теологии», так называется его, Фомы, труд. Но я не его слова воспроизведу, они уж очень… А своего рода рецензию…
«Идея жизни по духу» имела принципиальное значение для христианской теологии и понимания сущности человека. Даже в позднем средневековье, у Фомы Аквинского, мы встречаем мысль о том, что отвержение духовного стремления к Богу делает человека глупым.
Фома утверждает, что человек становится умным тогда, когда подчиняет Богу не только разум, но и устремляет к нему все свои духовные силы, и в первую очередь сердце и чувство.
Греховность глупости усматривается им в добровольном забвении человеком своей природы, в отвержении благости творца. Фома считает, что толкают человека на порочный путь глупости — гордыня и роскошь.
Под гордыней он понимает всякое стремление человека к самостоятельному действию, видит её причины в забвении смирения.
Под роскошью он понимает погружённость человека в плотско-земное; она заключается в ненасытном стремлении к удовлетворению похоти. Возможность глупости вытекает из тварности его чувственного мира и, как специфическое человеческое свойство, дозволено Богом.
Но избавление от него возможно лишь в том случае, если в человеке сохранено чувство смирения, которое только и может спасти его от глупости и подвинуть к мудрости.
Таким образом, человеческая мудрость возможна лишь тогда, когда весь духовный мир человека подчинён Богу; в противном же случае он находится на низшем, тварном уровне существования и, по существу, не является человеком».
За пределами робомобиля сгустился туман. Заработали стеклоочистители.
— Да.., — после паузы заметил Гариб, — Сегодня нет никаких ограничений. Суда нет. Некому обвинять. Церковь виртуализирована и служит… Кому она служит?
***
Гариб попытался вспомнить тот день полностью, но удалось лишь выудить из памяти эпизод встречи четвёрки — ядра новой Брэйн-Группы. Группы, которой нет пока и в плане. Как, возможно, не было в действительности и того дня… Или же он будет когда-нибудь. С появлением Дарко жизнь словно расслоилась. Как кристалл кварца, в котором отдельные пластины отражают сами себя. И необязательно повторяют отражения в точности.
Пункт общепита для Элиты в центре столицы Фонзы.
Зачем они здесь? Уютное, освещаемое натуральными свечами заведение, с видом из окон на безлюдные здания и улицы. По стенам развешаны зеркала. Заоконный серый мир в отражениях играет тёплыми оттенками и кажется живым. Из одного отражения улыбается Гинва. Как? Она ведь здесь, рядом с ними! Гариб отводит взгляд от сверкающих плоскостей. За столом Акрам и Дарко. Гинвы нет. Какое интересное, не фонзовское имя — Дарко. Кто он на самом деле?
Обслуга — два человекообразных робота, шустрые и воспитанные мальчик с девочкой. Оба лет двенадцати. Дуэтом прозвучал радостный вопрос:
— Что гости пожелают? Наше меню обширно и качественно. Ведь вы из Эристона…
— А что заказывали те, кто приходил до нас? И когда?
— Последний визит к нам люди нанесли ровно год назад. И был тот человек не Элитарием.
«Этот переполненный людьми мир совсем опустел! — передал Гариб Альтеру, — Из-за глупости народной? Или почему? Приоритет для Элиты — он всюду?»
Робот-мальчик подошёл к столику и объявил:
— К нам доставили посылку для одного из вас. Живописный портрет в раме. Подпись: «Предок из Анклава». Так и просили передать адресату. Посылка анонимная. Как прикажете поступить?
— Где она? — спросил Гариб.
— На складе инвентаря, за кухней. В обертке из мягкого пластика.
— Я схожу посмотрю, — сказал Акрам, — Из Анклава родом у нас только ты… И почему сделан на этом акцент? Для меня она, думаю, безопасна.
«Пусть прогуляется, — передал Альтер, — Картины там уже нет. Я её уничтожил. Она — диверсия, подстава! Ты, Гариб, перемещаешься к центру событий… Жди нападений отовсюду».
«Это центр событий перемещается ко мне, — уточнил Гариб, — Но какой вред от портрета предка? Пусть даже мифического, придуманного?»
«Книги читать надо, брат, — назидательно сказал Альтер, — Не слышал о красках Шервинского? Я нашёл упоминание о них в рассказе фантаста двадцать первого века. Магические краски! Приходит миг, портрет оживает, и — убивает… Краски те, выходит, сохранились. И кто-то пустил их в ход. Многомудра мысль человеческая!»
