— Нет! — в голос завопила синьорина Кассини.
— В чём дело? Что происходит? — пребывая в шоке, спрашивал я, не обращая уже внимания на то, что целовал возлюбленную в декольте на глазах у всех собравшихся здесь оперных деятелей. Да ну их на фиг! Пусть смотрят!
— Пауки… под платьем, — тихо, но дрожащим голосом шепнула мне Доменика.
Тут я всё понял. Кто-то «добрый» решил испортить моей возлюбленной дебют и подсунул ей пауков. А поскольку под платьем ничего существенного не было, то «недостойные поползновения» были восприняты очень ярко.
Тем не менее, я, с каменным лицом, стараясь казаться равнодушным, залез рукой под эллипсоидный кринолин и, словно заправский тестировщик, наощупь начал искать «ненавистные баги». Я скользил обеими руками вдоль и поперёк желанных выпуклостей и впадин, стараясь не терять лицо за эмоциями и вспоминая ничего не выражающие лица таможенников из аэропорта. Но, миллион не освобождённых ресурсов мне в неуправляемый код! За эти пять минут я успел осязать всё то, о чём мечтал, предвкушая грядущую ночь после долгожданного бракосочетания. Чувственные изгибы, гладкие, как шёлк, стройные ноги, мягкие и бархатистые половинки и, конечно, сводящий с ума «бермудский треугольник».
Несмотря на страх и мурашки, мои прикосновения всё-таки оказали предсказуемый эффект: когда я аккуратно коснулся внутренней части бедра своей возлюбленной, снимая оттуда очередного паука, по её телу пробежала волна дрожи, а из груди вырвался вздох. О, нет, потерпи немного, только не сейчас! Только не на глазах у любопытной публики! Двое из окруживших нас «виртуозов» восхищённо воскликнули: «Какой чувствительный!» и «Наверное, в России так принято — неожиданно и при всех?», но я бросил на обоих столь гневный взгляд, что те мгновенно заткнулись и покраснели сквозь густой слой пудры. Сам я давно уже покраснел, как синьор Помидор, чувствуя себя посмешищем в столь курьёзной ситуации. Доказывай потом, что ты всего лишь собирал пауков, а не грязно приставал к артисту!
В конце концов, я убрал со всей поверхности всех до единого «синьоров Паутинычей», сложив их в какую-то попавшуюся под руку шкатулку.
— Кто?! — несмотря на высокий голос, грозно прогремел я, высоко поднимая коробку с пауками, чтобы все видели.
Никто не отвечал. Все лишь молча и испуганно переглядывались, а юные «виртуозы», играющие женские роли, в панике принялись исследовать свои юбки на наличие насекомых. По лицам видно было, что все пребывали в шоке.
— Значит, никто не хочет признаться? — я сверлил взглядом каждого, кто проявлял хоть какие-то признаки эмоций.
Согласен, я, возможно, перегибал палку, пытался выглядеть могущественным аристократом в глазах собратьев по сцене, отчего мне было несколько неловко, но… Но я был готов на всё, чтобы защитить свою возлюбленную!
— Э… князь Алессандро Фосфорини, — услышал я вдруг знакомый мужской голос откуда-то из дверей. Человек протиснулся сквозь толпу, и я увидел, что это хореограф Сальтарелли.
— Что случилось, синьор Сальтарелли? — спросил я.
— Мне неудобно это говорить, — хореограф отвёл меня в сторону и шепнул на ухо. — Но перед тем, как артисты начали собираться на спектакль, здесь побывал синьор Долорозо… Прошу прощения…
— Всё ясно. Негодяй умом поехал, — я просто закатил глаза от раскрывшегося мне нелепого факта.
Но, право, пауки — это уже слишком. Надо бы найти этого оперного деятеля и надавать по первое число. Подобное хулиганство не должно оставаться безнаказанным.
Впрочем, после этого случая в гримёрке, несомненно, поползут различные слухи и сплетни, касающиеся меня, Доменики и князя. Так и представил, как утром весь Рим будет говорить о том, как выхолощенный сынуля безумного дона Пьетро вломился в гримёрку и у всех на глазах шарил под юбкой у своего «фаворита». О, какой ужас! Надо срочно сматываться всем троим, пока не стали всеобщим посмешищем.
— Что за безумный дебют! Вот говорил же я тебе, так нет! Не послушалась! — ругал я Доменику, выходя вместе с нею из театра. — Только всё настроение себе испортила.
Дабы сохранять конспирацию и не вызывать подозрений, мы говорили довольно тихо и по-английски. Мы теперь всегда так делали, когда нужно было срочно обсудить что-то важное в людном месте. Нам повезло в том, что язык Шекспира не пользовался в Риме того времени популярностью, и знали его лишь единицы.
— Ах, Алессандро! — вздохнула синьорина Кассини. — Это здесь не при чём. Бог наказывает меня за то, что, будучи женщиной, посмела взойти на сцену Римской оперы!
— Что за ерунда, — возмутился я. — С каких это пор развлекательная площадка, на которой творится полный беспредел, стала святым местом, подобным алтарю в церкви?
— Но ведь Папа… — возразила было Доменика, но я не дал ей договорить.
