Мои руки не слушались меня, я волновался, как колеблющаяся мембрана и задыхался от невыносимого, отнюдь не математического, ожидания. Ещё слой одежды, и я, наконец, докопаюсь до истины. О, только бы моё сердце меня не обмануло!
Десять булавок, двенадцать пуговиц, жуткий хардкорный корсет с эллипсоидным кринолином и четыре, непонятно зачем нужные, юбки. Спустя почти полчаса непосильной работы, весь этот хлам оказался на полу. Вопль ужаснейшего разочарования вырвался у меня из груди. Моё никчёмное сердце жестоко обмануло меня: Доменико и вправду оказался «виртуозом».
Получай, Алессандро, это тебе наказание за твоё неблагодарное отношение к женщинам, наказание за Марию. Мне стало горько: неужели я точно так же поступил тогда с бедной девушкой, которая искренне желала простого счастья, а я разрушил до основания все её радужные иллюзии и мечты, не оставив ни капли надежды на будущее? Да ты негодяй, Алессандро. Теперь же — мучайся от разрыва души. Она никогда не станет твоей. Никогда не растает в пылких объятиях. Потому что эта леди — всего лишь твой глюк, Алессандро.
— Интересно, а что ты ожидал увидеть? — возмутился Доменико.
— Не знаю, — с видимым спокойствием, но с явной горечью ответил я.
— Знаешь, — Доменико прищурил глаза. — Ты думал, что я…
— Прошу, ничего не говори, — я поднялся со скамьи и молча вышел за дверь. О судьба, почему ты так несправедлива?..
В коридоре я столкнулся с Аццури, который вообще непонятно, что здесь делал.
— Как прошла премьера? — поинтересовался органист.
— Нормально, — подавляя жуткую горечь в горле, ответил я. — Синьор, не найдётся ли у вас немного граппы? Я, кажется, заболел.
— Что с вами делать, пойдём, — старик повёл меня в каморку, в которой хранились декорации. — Жизнь у вас тяжёлая, такой никому не пожелаешь.
Пропустив со стариком по стопке, затем ещё по одной, и ещё, я, наконец, не смог больше себя сдерживать и зарыдал в голос, сжав руками свою, казавшуюся раскалённой, голову. Почему? Почему это случилось со мной? Кто скажет? Доменико, зачем ты поступил так со мной!
— Что, что он сделал? — уже заплетающимся языком спросил Джузеппе, поддерживая меня под локоть.
— Он меня уничтожил. Морально разбил на миллионы элементарных частиц, убив меня своим чудовищным квантовым числом… — я элементарно бредил.
— Всё, что прекрасно, есть число, мой мальчик, — заключил подвыпивший органист. — А Доменико прекрасен.
— Нет, синьор. Я не знаю никакого Доменико. Я не знаю никакого Алессандро. Никакого Алессандро! И числа — никакого! И день был без числа, и я без имени, и всё, что мы видим — обман. Кругом обман, иллюзия. Вы думаете, за окном прекрасный город Рим, величественные соборы и дворцы? Нет! Кругом лишь пыль и мрак, а всё, что мы видим — плод нашего больного воображения! Так зачем, спрашивается, жить в таком мире? Не лучше ли перестать жить?
— Что за ерунду ты мелешь, — пробормотал Джузеппе, но я его не слушал.
— Отдайте бутылку, — я выхватил последнюю у него из рук. Хватка была уже слабой. — Мне нужно заглушить боль. Боль, которую я когда-то испытал и которая не утихает в моём сердце.
Допив горький, светло-жёлтый напиток до дна, я, сам уже ничего не понимая, неровной поступью дошёл до окна. В это время в дверь начали нещадно колотить.
— Алессандро! Открой! Алессандро! Алессандро! — сквозь бред слышал я голос Доменико, переходивший на крик и сопровождаемый слезами.
— Я открою, — сообщил Аццури.
— Не посмеете. Или я выпрыгну из окна.
— Ребята, тараньте дверь! — услышал я из коридора мужской голос, наверное, директора.
— Откройте, — скрепя сердце, обратился я к Джузеппе. Другого выхода для меня уже не было. И смысла жить тоже уже не было. Органист поспешил открыть дверь и был прижат ею к стенке внезапно ввалившейся толпой народа. Там был весь хор Капеллы, маэстро Фьори и, каким-то непонятным образом оказавшаяся здесь, тётя Даша с метлой из перьев.
Я взобрался на подоконник и открыл окно. О, как ты прекрасен, ночной Рим! И столь же невыразимо жесток, ведь это ты породил столь совершенное и столь ужасающее оружие — «виртуозов». Достав из кармана незаряженный пистолет, я с тоской обвёл взглядом всех присутствующих.
— Алессандро! — бросился ко мне Доменико, но я остановил его и жестом попросил Джузеппе увести «виртуоза» из комнаты. Увести его Аццури не смог, сил не хватило, он лишь удерживал его за руки в углу помещения.
— Вы, все, не приближайтесь ко мне даже на метр, иначе выстрелю, — пригрозил я пустым оружием.
Никто не осмелился возражать, лишь Доменико, словно райская птица, попавшая в сеть, пытался вырваться из рук Аццури, который пытался удержать его.
— Рим ещё не видел такого представления. Вот так умирают сопранисты! — крикнул я и, повернувшись лицом к городу и расправив руки, словно крылья, выпрыгнул с высоты шестого этажа.
— Алессандро! Нет!..
Проснулся я оттого, что кто-то больно ударил меня по щеке. В глазах было мутно, но сквозь туман я смутно разглядел…
— Доменико?! — я в ужасе уставился на склонившегося надо мной «виртуоза».
