— Ты на что намекаешь?! — возмутился князь.
— Ни на что. С вашего позволения, я воздержусь от объяснений.
— Нет, ты сейчас же всё расскажешь! — прогремел князь. — Какой из тебя учёный, раз не можешь обосновать свои же слова!
Надо сказать, мне в моём прошлом существовании никогда не было так страшно при общении с родственниками. Самое большее, что они могли сделать — это выдрать ремнём, да и до такого никогда не доходило. Сейчас же я по-настоящему боялся за свою жизнь. Шутка ли, человек рубил головы на поле битвы и считал это нормальным. Это уже совсем другой тип мышления, непонятный современному мне человеку. Что стоило Петру Ивановичу отрубить голову своему бестолковому сыну и засолить в бочке?!
— Отлично. Но помните о данном вами же обещании — не запирать меня в подвале и не пичкать лекарствами, — осторожно напомнил я.
— Помню. Обещаю.
— Тогда я скажу вам всё. Я последний представитель нашей династии, родился в Санкт-Петербурге, в конце двадцатого века. Мой отец, Пётр Ильич Фосфорин, также ваш дальний потомок, профессор одного из университетов Санкт-Петербурга. Сам же я, до того, как оказаться в прошлом, работал инженером в одной… Впрочем, это уже неважно.
— Ты уже не первый раз утверждаешь, что являешься последним представителем династии, — заметил князь.
— Это так, я единственный сын своих родителей и, как видите, не могу иметь наследников. У отца нет братьев и других родственников мужского пола. Дед Илья ушёл, когда мне было двенадцать лет, за месяц до того, как я узнал о своей болезни и за полгода до того, как я подвергся операции, — от волнения меня начало заносить, и я говорил всё, что считал нужным. — Его отца, моего прадеда, князя Павла Петровича… казнили пришедшие к власти узурпаторы, а его братья и дядя по мужской линии погибли на войне с немцами…
— Со шведами, ты хотел сказать? — не понял князь, а я вспомнил, что в те времена «немцами» могли называть любых европейцев. — Мы ведь разбили их ещё в двадцать первом году.
— Нет. С Германией. Или как называется сейчас государство, в котором находятся такие города, как Дрезден, Мюнхен?
— Я понял тебя. Что ж, это весьма странно. До чего докатится Священная Римская Империя к двадцатому веку, — усмехнулся князь, по-своему интерпретируя произошедшее в будущем, но я не стал его поправлять.
— То есть, вы верите мне? — с каплей надежды искренне спросил я.
— Верю, что ты виртуоз среди сказочников, — этой фразой Пётр Иванович нанёс мне удар прямо в сердце. — На юродивого не тянешь, слишком хитёр. Но я раскусил твои шуточки от нечего делать. Старшие мои, бездельники, тоже попусту болтать горазды. Но ничего, в Россию-матушку приедем, я быстро всю дурь из твоей башки вытряхну. Будешь у меня корабли строить.
— Ничего вы не поняли, — огорчённо заключил я и отвернулся в сторону окна.
На второй день путешествия я обнаружил, что местность мне не знакома, и с опаской поинтересовался, куда мы направляемся. На что Пётр Иванович сообщил, что планирует заехать по делам в Венецию, а затем — прямиком в Тоскану, где уже будем готовиться к предстоящему отъезду.
— Могу ли я поинтересоваться, с какой целью вы хотите посетить Венецию? — спросил я.
— Ты это и сам знаешь. Проведать будущую невестку в La Pieta. Должен же я знать, кого отдаю за младшего сына! Заодно проверим, насколько хорошо ты ориентируешься в городе, в котором, по твоим же словам, провёл значительную часть жизни, — вот этой репликой Пётр Иванович окончательно испортил мне настроение.
Что ж, придётся вспоминать фрагменты из передачи о путешествиях, иначе никак.
— Логично, — согласился я. — Когда планируется их свадьба?
— В сентябре следующего года. Как раз Мишка свой университет окончит, а Лизавета — школу. К тому времени я надеюсь выписать из Новгорода отца Тимофея, своего давнего друга. Он окрестит невестку и обвенчает молодых.
— Элизабетта согласна менять конфессию? — осторожно поинтересовался я, так как сам несколько месяцев назад был в подобной ситуации.
— Как же иначе, если она выходит замуж за русского князя!
— То есть, вы не оставите ей выбора? — с волнением спросил я. — Но, а как быть с Доменикой?
Этот вопрос мучил меня с того момента, как Пётр Иванович дал благословение на нашу свадьбу. В те времена не существовало понятия гражданского брака, данная церемония совершалась исключительно в церкви, где жених и невеста проходили таинство венчания. Всё бы ничего, если бы не одна проблема: синьорина Кассини, являясь ревностной католичкой, наотрез отказалась принимать православие. Слишком дороги для неё были молитвы на латыни и средневековые песнопения. Слишком сильна в ней была привязанность к Италии, к Риму, к Ватикану, который её использовал и в итоге предал. Она искренне любила своих мучителей, она искренне молилась за своих недоброжелателей, считая себя последней грешницей. Скажите, не это ли высшее проявление христианской добродетели?..
— С Доменикой поговорю я, — невозмутимо ответил князь.
— Понимаете, тут такое дело. Я спрашивал, и она категорически против. Боюсь, что нам не позволят.
