– Ой, бла-бла-бла! Знаешь, сколько раз я все это слышала? Семейные люди такие самоуверенные. Просто оттого, что у них есть семья, они считают себя людьми
Бен выпучил глаза.
– Я не единственный, кто прошел по тропе.
– Ты же видел мой двор при входе.
– Я не знаю, как сюда попал.
– И не-е-е ду-у-у-умай. Ты перестаешь мне нравиться.
– А почему вам хочется меня убить?
– А
– А если я откажусь?
Фермона нахмурилась и откинулась на гору трофеев. Затем она достала лист бумаги размером с большое окно и принялась рисовать.
– Хочешь посмотреть на матрицу своей смерти? – спросила она.
– Матрицу моей смерти?
Она перевернула лист бумаги и показала ему простую линейную схему.
– Видишь вот эту точку в левом углу? – спросила у него Фермона. – Это ты прямо сейчас. Ты уже практически выпал из схемы!
– Ой!
– Так вот, если хочешь умереть как-нибудь по-другому, тебе надо, сам знаешь, немного подыграть. И, по-моему, у тебя получится. Думаю, ты сможешь подвинуть эту точку чу-у-у-уточку вверх и вправо. Я в тебя верю. Многого не прошу. Просто хочется увидеть тебя нагишом. Так что давай. Снимай одежку. Вперед.
Бен вернулся на ковер и начал раздеваться: ботинки, штаны, куртка, свитер, термобелье… до трусов.
– Сложи-ка все свои пожитки ко мне в кучку.
Он положил к ее ногам все, кроме рюкзака.
– Ты кое-что забыл, – произнесла она.
Бен неохотно стянул с плеча рюкзак и швырнул его на гору трофеев.
– И трусы тоже, пожалуйста.
– А для чего такая необходимость? – поинтересовался он.
– Это строго для оценки. И не надо стесняться. Ну надо же, ты не… не
– Нет.
– А ничего, если бы и да. Такое, знаешь, раньше случалось. Не бери в голову.
– Все ничего, и мне все равно.
– Ух, ты! Похоже, чья-то точка сползла еще дальше с матрицы смерти!
– Ладно. – Бен стянул трусы и предстал перед великаншей. Она мрачно кивнула и жестом велела ему снова надеть трусы.
– Видишь? Теперь-то не так все плохо, верно? Ты будешь вне себя от счастья, что мы это сделали. Все будет просто великолепно.
– Что великолепно?
– Смотреть, как ты сражаешься! Так, какой-то ты костлявый! Надо бы тебя подкормить. Уверен, что не хочешь похлебки? Там масса белка. Ты думаешь, почему
– Я пас.
– Хорошо. Ладно. Сам отказался. Я здесь не для того, чтобы заставлять тебя делать то, что ты не хочешь, кроме нескольких чрезвычайно опасных и потенциально грозящих смертью вещей. – Она вытащила из горы трофеев холщовое пончо и швырнула его Бену. – Вот. Это тебе как раз подойдет. Думаю, тебе действительно придется по вкусу время, которое ты проведешь в моей норе.
– В вашей что?
– В моей норе! У меня есть
Она хлопнула в ладоши и встала, жестом увлекая его в темный, освещенный факелами коридор, ведший в недра горы. Он плелся за ней, кутаясь в кусачее холщовое одеяние. Через какое-то время они вышли к ряду створчатых деревянных дверей по обе стороны коридора. Бен мог поклясться, что слышал из-за них приглушенные крики. Фермона пошарила по карманам, достала связку тяжелых ключей и принялась их перебирать.
– За все эти годы, подумаешь ты, я должна бы запомнить, какой ключ от какой двери, но вот тебе на. Это и есть самое худшее.
– А что это за имя такое – Фермона?
– Красивое имя. – Наконец она открыла дверь. – У тебя выдался долгий день. Заходи. Это одна из самых просторных нор.
Бен вошел в дверь и не увидел ничего, кроме плотной черноты. Великанша хорошенько врезала ему сзади, и он пролетел метров шесть вдоль круто уходившей вниз стены, после чего рухнул на голый пол, подвернув лодыжку и вскрикнув от боли. Воткнув факел в дырку высоко в стене, Фермона в последний раз взглянула на него. Она улыбалась. В ее лице не чувствовалось ни тени угрозы. Фермона была самым светлым из великанов-убийц, которых только пожелаешь повстречать. Она похлопала по заслонке нижней части двери.
– Пищу и воду ставят сюда. Обязательно ешь, иначе мне придется тебя взвесить, а потом убить.
– С кем я сражаюсь?
– Это сюрприз.
– Что, если я проиграю?
– Тогда я тебя съем.
– А если я выиграю?
– Тогда я тебя
– И отпустишь?
– Нет. Я просто тебя не съем. Давай-ка не сходи с ума, малыш. Спи сладко!
Затем она захлопнула за Беном дверь и крепко ее заперла.
Он потерял представление о дне и ночи. У него оставался лишь факел, и если Бен достаточно долго глядел на пламя, все вокруг начинало сверкать ярко-белыми всполохами, а сам огонь превращался в черное пятно, впивавшееся Бену в мозг.
