— Да ради бога. Меня другое волнует.
— Например?
— Например, что ты делал в Германии?
— Работал. Нужны подробности?
— Знаешь, я не хочу быть пристрастной, но твоя имя постоянно всплывает. Ты отметился везде, где только можно. Мы ищем преступника, страшного и очень опасного и в этих поисках постоянно натыкаемся на тебя. Не знаешь, почему?
— Не знаю. Может, я и есть преступник?
— Может и есть. Шутить я сейчас не очень расположена.
— Я тоже. Ты бросаешь мне в лицо обвинения, подозреваешь меня в чем-то, а я даже не знаю, в чем именно.
— Вот в этом, — сказала я и кинула ему пачку снимков.
Я почти физически ощутила ледяную волну страха, которая пошла от Пети в зал. Она заморозила воздух, официанта, внезапно застывшего с подносом, шторы, подернувшиеся инеем, случайно залетевшую в помещение маленькую стрекозу. Крылья насекомого сложились в кучку и она рухнула, не долетев до вожделенной лампочки.
— Что с тобой? — спросила я, пытаясь забрать у Пети снимки. Но он не отдавал их. Он крепко сжимал их, сминая в побелевших кулаках.
— Откуда у тебя это? — плохо слушающиеся губы едва шевелились, Петр был явно не в себе.
— Оперативная съемка.
— Не ври, — умоляюще прошептал он, — этого не может быть.
— Чего не может быть?
— Это не оперативная съемка. Это ненастоящие фотографии. Это муляжи, краска.
— Нет, Пол, это не краска, — жестко сказала я и потянула его на улицу.
Он послушно шел за мной, с трудом переставляя негнущиеся ноги и как заведенный твердил:
— Это не настоящие, не настоящие. Они не могут быть настоящими.
В машине лучше ему не стало. Кое-как влив в него воды, я вынуждена была звонить Лешке и просить, чтобы он приехал. Смотреть на окостеневшего Петю, изо рта которого текли слюни, а из глаз слезы, было выше моих сил.
Изящный сильный гепард, выдержанный, весь состоящий из мускулов, этот мужчина до сего момента прокололся лишь один раз, сняв с себя тот злополучный ботинок. Но маленькие проколы часто указывают на огромных тараканов.
— Насть, ты меня уморишь, — устало выдохнул Лешка. Кафе находилось недалеко от нашего дома и он явился буквально через пять минут, — ты что с ним сделала? Да у него натуральный реактивный психоз.
— Я? Я ничего с ним не делала. Я показала ему фотографии.
— Какие фотографии? — оживился милый и я как всегда с опозданием поняла, что сболтнула лишнее.
— Да так, кое-что из оперативной съемки.
— Не ответ. Показывай мне или сама возись с этим красавчиком.
Что мне оставалось делать? Лешка долго вертел в руках снимки и наконец спросил:
— Насть, тебе еще не надоело?
— Что?
— Ты знаешь, что. Играть в эти игры, копаться в этом извини дерьме.
— Это, Леш, не дерьмо. Это люди.
— Это дерьмо. То, чем ты занимаешься, это дерьмо. Нормальный человек не может таким заниматься, ты меня понимаешь?
— Нет, не понимаю.
— Я вижу. Ты женщина! Женщина, а не ассенизатор. Может, ты пойдешь работать в морг? Там вот такого — выше крыши. Вот кайф будет.
— Леш, Леш, остановись. Этих людей убили, их убили жестоко, зверски. Ты сейчас грешишь, твой цинизм неуместен.
— Знаешь, я не дурак. Я способен понять, что такое убийство, и что такое горе. Но почему этим должна заниматься именно ты?
— Кто-то же должен.
— Ты еще скажи про любовь к Родине и всеобщую справедливость. Ага, и про мир во всем мире не забудь.
— Не забуду, — пообещала я, — сделай же с ним что-нибудь. Это Петр, мой тренер по айкидо.
— Отойди, — Лешка сдвинул меня в сторону и полез в салон. Из принесенной аптечки он достал шприц, щелкнул ампулой и закатав рукав Петиной рубашки, вколол ему что-то. Минут через пять лицо страдальца будто стекло вниз, разгладились складки на лбу, сиротливо повис нос. Лешка быстро и аккуратно вытер ему слюни и слезы. Когда он выполнял свою привычную работу, всегда успокаивался. Перед ним был пациент, и ни одна сила в мире не заставила бы сейчас Лешку забыть о своем профессиональном долге. Почему же он думает, что у меня все должно быть иначе?
Мы провозились с Петей часа два. Периоды относительного затишья чередовались у него с новыми приступами паники. Кое-как доставив его до своей квартиры, напугав Филиппа, Кузю и Веню, мы уложили мужика на диван и по очереди дежурили рядом с ним. Петр постоянно порывался встать и куда-то бежать. Глаза его ничего не видели, уши не слышали.
— Это не настоящие, нет, нет, — то и дело шептал он.
В конце концов Лешка вколол ему лошадиную дозу снотворного и он уснул. Но и во сне беспокойно перебирал руками, что-то бормотал и выглядел очень испуганным и несчастным.
Этим вечером с неожиданной стороны проявил себя Кузьма. Он почему-то сразу проникся к Пете теплотой. Пока мы суетились вокруг припадочного, Кузя грозно рыкал на нас и норовил лизнуть Петра то за руку, то за джинсовую коленку. Рыбак рыбака видит издалека? Когда окончательно развенчанный в моих глазах сенсей забылся сном, пес, не слушая наших возражений, устроился у него под боком. Стоило Пете слишком громко застонать, и Кузя тут же склонял пасть над его лицом, дышал в нос, целовал в щеку. Успокаивал, в общем.
