Он рассказывает о Максе Даутендае, с которым провел в Вюрцбурге прекрасную неделю. Отец Даутендая был первым в России фотографом-портретистом. В Мюнхене Роберт также несколько раз общался с Ведекиндом. Увлекательный, но жуткий человек, полный демонических ловушек. Роберт не хотел бы видеть его на сцене: «Актерствующие поэты чаще всего слишком важничают. Искусство актера вообще переоценено. Решающим является все же то, что говорит поэт и то, как он это говорит. Во всей этой пляске вокруг Макса Райнхардта и компании есть нечто неприличное, нарциссическое. Что до меня, то даже третьесортно поставленные и сыгранные пьесы могли меня развлечь. Самое изысканное далеко не всегда самое полезное».
Мы долго беседуем о
Я сообщаю Роберту о том, какие странные обычаи сохранились у ортодоксальных евреев. По его просьбе я рассказываю, как одним субботним вечером посетил ортодоксальную синагогу в Цюрихе-Ауссерзиле. Меня сопровождал еврейский поэт Лайзер Айхенранд, живший в то время в эмиграции в Цюрихе. Он вырос в семье провинциального портного в местечке неподалеку от польского уездного города Люблин и по профессии тоже был портным. Однажды его отец вернулся домой перепуганным: ему отрезали бороду антисемиты. Он неделями не осмеливался выйти из дома, большего позора невозможно было представить. Тем субботним вечером мы с Айхенрандом немного опоздали в синагогу. Молитвы и песнопения, начавшиеся в сумерках, уже подходили к концу. Но некоторые еще пребывали в экстатическом трансе, распевая псалмы с горящими глазами и энергично размахивая руками. В том же помещении другая группа людей весело говорила о делах, в том числе о семейных. У входа в синагогу два бледных мальчика вежливо подали нам руки: «Шалом!» Как и остальные, при входе мы выудили из жестяной миски по кусочку сельди, плававшей в подкисленной уксусом воде. Затем мы подошли к группе мужчин, которые, болтая, сидели за деревянным столом и наливали пиво к хлебу. В соседней комнате женщины и девушки также праздновали шаббат. Когда последние богомольцы собрались расходиться по домам, худощавый мужчина лет сорока запричитал. На идише он сообщил, что родом из Киева и обойщик по профессии. Он воевал в Израиле против англичан и арабов. Позже был завербован еврейской организацией вывозить евреев в Израиль из Венгрии и Чехословакии. Дважды был схвачен и избежал сурового наказания лишь благодаря бегству. Бумаги, которыми он размахивал, действительно содержали бесчисленные паспортные штампы и иноязычные пометки. Его собеседником был низкорослый раввин, седовласый мужчина с розовым лицом, свежим, как у поросенка. Он лукаво, но по-доброму улыбался, наблюдая за драматической жестикуляцией и причитаниями незнакомца, который собирался через Швейцарию отправиться в кибуц в Израиле. Было видно, что он привык к подобным сценам. Его веселые глаза резко контрастировали с отчаянными взглядами, которые приезжий бросал на людей, стоявших вокруг него и прислушивавшихся к беседе отчасти заинтригованно, отчасти скучающе или остерегаясь, что дело кончится попрошайничеством. Незнакомец сетовал на каменные сердца евреев Цюриха: «Никто не хочет помогать — каждый помогает только себе!» Раввин уговорил его обождать. В Цюрихе еще ни один еврей не умер с голоду. При этих словах его приятный мягкий голос поднялся до форте, поскольку еврейская пословица гласит: разъяренную собаку заставит умолкнуть лишь более громкий лай. И действительно: все сразу как будто устали от разговоров и отправились на темную улицу.
В том числе и мы с поэтом. Мы пошли в еврейский ресторан отведать холодного сазана. Там было не особо уютно: безликая закусочная, безликие люди. Пахло педантичной чистотой Цюриха. Я бы предпочел немного подлинного восточного иудаизма. Однако я услышал много интересного об обычаях ортодоксов, от которых западноевропейские евреи зачастую совершенно необоснованно воротят нос. Так, мне рассказали, что во время пасхальной Агады, посвященной исходу народа Израиля из Египта, глава семьи удобно устраивается наискосок на стуле, что символизирует свободу евреев после длительного пребывания в рабстве. Вокруг патриарха собирается семья, которой он рассказывает об исходе. Своеобразен рыцарский обычай, согласно которому в ночь с пятницы на субботу, т. е. в шаббат, супруг должен спать с супругой. Сначала он бросает свою ермолку в постель женщины. Если она не бросит ермолку обратно, а оставит ее в постели, мужчина будет знать, что он желанен. В противном случае ему придется воздержаться. Если он пренебрег этим древнейшим обычаем, раввин по заявлению жены может объявить о разводе.