«Дураками законодатели прошлого не были, — говорит Роберт. — Однако цели, которые они преследовали, зачастую толкуют слишком рационально».
Утренний перекус в привокзальном буфете Роршаха. Пасть полупьяного человека работает, как мельничное колесо. Роберт сидит словно приклеенный. Я предлагаю пройтись вдоль светло-серого озера к Арбону. Однако он отбивается и предпочитает противоположное направление, чтобы в конце концов нацелиться на Занкт Галлен с поворотом на 180 градусов. Результат: спустя четверть часа мы, весело болтая, поднимаемся по склону, и нам открывается «вид на пять земель». Под нашими ногами зеленеет долина. Но чем дальше мы идем, тем глубже свежий снег, а Роберт, несмотря на колкий норд-ост, без пальто, я — в полуботинках. Местность вокруг Боденского озера постепенно чернеет. Мы теряем направление, поскольку довольно долго слонялись по лесу, не повстречав по пути ни одного человека. Наконец мы оказываемся на гребне горного хребта, по которому, пыхтя, продвигаемся вперед. Через полчаса я стучусь в крестьянский дом, чтобы спросить дорогу. В гостиной сидит многодетная семья; позади обеденного стола — уютная рождественская елка. На порог выходит молодой крестьянин и говорит, что мы неподалеку от Эггерсрита. Сейчас около полудня. Мы сворачиваем вниз, к Занкт Галлену. Роберт становится неразговорчив: по-видимому, он борется с усталостью. На периферии Занкт Галлена я сообщаю ему, что бывший владелец
— Я помню эту картину; но жена вашего брата Оскара, Фридолина, рассказала мне, что, по словам вашей сестры Лизы, вы ее уничтожили!
— Может быть, — Роберт вновь погружается в молчание.
Мы садимся в трамвай до вокзала Занкт Галлена, а там заходим в буфет с такими окоченевшими лапами, что поначалу едва можем держать ложку. Долго наслаждаемся обедом, и поскольку Роберт становится приветливым, я решаюсь спросить, почему его роман Теодор, который он читал вслух в марте 1922 г. в Цюрихе, так и не был опубликован. К моему удивлению, он отвечает дружелюбно:
— После завершения я отправил рукопись в издательство
— Два эпизода из романа Макс Рихнер напечатал в 1924 году в выходившем под его редакцией журнале
— Assez de ces temps passés![14] — отмахивается Роберт.
Когда в пятом часу утра я отправляюсь на вокзал, идет снег. Он выглядит как клочки бумаги из другого мира — мрачные и неравномерные, маленькие и бесформенные хлопья. Странный снег, угрожающий, он словно ворчит: «И вот я здесь, снег из иного мира!»
По дороге в Восточную Швейцарию дома, садовые изгороди, поля словно погребены под шкурой белого медведя. В поезде всего несколько человек, погруженных в тяжелую дрему. Впечатление, что утру не хватает смелости начаться. В Цюрихе я слышал щебетание птиц в предрассветных сумерках, но в этом апокалипсическом настроении их пение показалось мне похоронным.
На вокзале: Роберт с зонтом, но без пальто, я — в пальто, но без зонта. Сильный снег. Вальзер забирается в купе, закуривает короткую сигару и радостно спрашивает: «Как дела?» Большинство лыжников сходят в Урнэше. До Аппенцелля мы практически единственные пассажиры. Мы сразу отправляемся в Гайс через тихую деревню. Лишь вокруг замка пронзительно кричат галки, наверное, больше двух десятков. Вскоре после моста через Зиттер нам навстречу движется похоронная процессия. Облаченная в черное усталая лошадь тащит катафалк, на котором лежат три венка. Затем следует длинная двухрядная колонна, в которой бормочут литании. Морщинистые лица с любопытством смотрят на нас — в основном это лица старых, измученных работой женщин. У многих щеки ярко-красного цвета. Позже я спросил у хозяйки трактира, кто умер. Она ответила: «Очень старая женщина, впавшая в детство!»