Когда Вольф вырубал леса для наших пастбищ, я слышала, как работает бензопила и падают деревья. Я слышала визжание бензопилы, а затем шум падающего дерева, и потом — тишина. Сердце мое всякий раз останавливалось, и я замирала до тех, пока я не услышу, как бензопила снова начинает работать. Он много рассказывал о ситуациях, когда дерево повисало на соседних ветвях, или бензопилу зажимало, или ветка просвистывала буквально рядом с головой. Так что все эти жуткие картины у меня были постоянно в голове. Я думала, что же буду делать, если с ним что-то случится. Я никогда не училась доить коров, никогда не работала в молочной промышленности. Есть много вещей, которым, наверно, я должна была бы научиться, или хоть как-то побольше обращать на них внимания. Обычно я начинаю думать обо всем этом ночью. К счастью, теперь я более расслаблена, чем раньше.
Когда Джордж задумался о заповеднике, то они с Вольфом исходили всю округу пешком, пытаясь определить границы. Джордж был молодым человеком, у него не было детей, он был полон энергии. И с ним еще вот Вольф, тоже полный энергии. Они оба были неугомонные. Бывало, возвращаются они с работы и так и продолжают разговаривать, а семья вообще никак не включена в этот процесс. Мальчики наши тогда занимались дойкой. Я никогда не слышала, чтобы ребята говорили, что им это не нравится, а я никогда не спрашивала их. Это было в начале 1970-х годов, и большинство наших детей уже подросли к тому времени. Тонио и Мелоди были самыми маленькими — девяти и шести лет — и им не досталось его внимания. Вольф всегда был хорошим отцом, бросал все, чтобы сделать что-то со своими детьми. Его занятость была потерей для самых маленьких, когда он начал работать в заповеднике и практически не бывал дома. Они его не видели и не сделали много чего хорошего, что можно было бы делать вместе с отцом.
Я считаю, что Вольф принес свою семью в жертву заповеднику. Заповедник стал его единственной навязчивой идеей. Он отдал ему все свои силы, а также наши деньги. Он покупал запчасти, оборудование и инструменты для заповедника. Если им нужны были какие-то вещи в приюте, он их покупал. То же самое с инструментами. Он их «давал на время», и они почти никогда не возвращались. У Вольфа была высокая степень ответственности, но ему никогда не платили приличной зарплаты. Мало того, что мы потеряли мужа, смотрителя и отца, так ведь и денег не хватало, чтобы компенсировать эту потерю. Никогда у него не было приличной зарплаты. Другие люди, включая биологов, просили за Вольфа, обращаясь к Тропическому центру. Ноль реакции. Вот это действительно причиняло боль ему, и мне от этого тоже было больно.
Много лет спустя зарплата стала получше, стала в большей степени регламентирована, были выплаты компенсаций и премии. И было понимание ситуации в случаях, когда ему нужно было обратиться за медицинской помощью и покинуть Коста-Рику на длительный период времени. Мне пришлось изменить свое отношение и принять тот факт, что Вольф делал то, что ему нравилось. Это было важно.
Мне потребовалось много лет, чтобы понять, что эта ревность, которую я ощущала по отношению к заповеднику, не была здоровой. Это разрушало мою жизнь. Я не могла его изменить. Вольф всегда был общительным — человеком коллектива. Он вкладывал свою энергию во множество общественных дел. Но когда он начал работать для заповедника, то надо сказать, он там не для семьи выкладывался, не для общины или для квакерского собрания. Он уходил в лес, и вся его энергия уходила туда. Будучи совершенно несправедливым к нему, я все пыталась держаться за эту другую часть его характера. Мне пришлось учиться быть более независимой, уходить от зависимости. Поэтому я стала делать что-то для коллектива, для нашей общины.
Когда Вольф впадал в свое маниакально-депрессивное состояние, нам всем было трудно, особенно до того, как мы поняли, что же это было. В самом начале у него наступал такой период примерно раз в год, но мы же не знали, что такое с ним происходит. Оглядываясь назад, теперь-то мы понимаем, что он становился гиперактивным каждый год приблизительно в одно и то же время. Он всегда сердился, когда кто-то каким-то образом мешал его работе в заповеднике.
Случалось, что Вольф не мог справляться сам с собой, не говоря уж о заповеднике. У меня такое случалось, что я сама была на грани нервного срыва. Я признавала тот факт, что заповедник в нем нуждался. Тропический центр рассматривал вариант поселения кого-то в заповеднике. Поэтому я подумывала, может, нам всем переехать туда, если это будет способствовать снятию стресса у Вольфа и улучшит его психическое состояние. Тогда мы еще не понимали, что происходит. Я рада, что мы так и не переехали туда, потому что переезд не решил бы проблему, но был бы очень сложным мероприятием.
