На данном этапе моего повествования на сцену выходит достопочтенная донья Симона де Мойя — мир праху ее! — бабушка вашего покорного слуги, который в то время достиг возраста, когда появляются первые признаки полового созревания. Донья Симона овдовела после замужества — долгого, нелегкого, но не ставшего оттого менее счастливым. Радость домашнего очага принесли ей, поперед прочего, одиннадцать детей, рожденных ею и окрещенных в католической вере, хотя, как водится и отвечает природе человеческой, при всей глубине и нерушимости брачных уз не обошлось без огорчений и битых тарелок в силу, если говорить откровенно, пристрастия супруга к потреблению крепких напитков, увлеченности азартными играми и волочению за чужими юбками — то есть наличия ансамбля всех инструментов, под которые испокон веков пляшут почтенные отцы семейств. Мой покойный дед, человек малообразованный, если не сказать больше, относился скорее всего к тем первопроходцам, которые создали и сохранили собственную семью силою своих мускулов. Начал он с мальчика на побегушках в каком-то ресторане в Армении. Затем, уже женатый, переехал в Барранку и нанялся в рыбаки на «Магдалену». Потом возвратился на юг, чтобы по очереди работать водителем грузовика в Ла-Линее, механиком в Ибаге и снова взять курс в открытое море, плавать матросом по Тихому океану. После этого был шкипером в Буэнавентуре, а когда повредил себе лодыжку и охромел, окончательно осел все в той же Барранке, став женским портным. Вернулся, так сказать, на исходную позицию — как в паркесе, если позволите подобное сравнение… Паркес человеческой судьбы… Простите, вы, конечно, уже обратили внимание на мою склонность к лирическим отступлениям!
Меня, одиннадцатилетнего мальчишку, отвезли жить к бабушке. К тому времени все дети доньи Симоны уже улетели из родительского гнезда, за исключением одной, самой младшей дочери, которая так и не рассталась с матерью, разделив с ней одинокую женскую долю. Они вместе хлопотали по дому и торговали сладостями в собственном ларьке, который стал для них главным предметом повседневных забот и единственным источником средств существования. Там-то я и познал великолепие и пагубность вкуса сладкого, такого не похожего на то, что мне доводилось есть на рыночной площади Нейвы, и с первого мгновения ставшего блаженством для души — моей замкнутой, незрелой детской души. После первой же ложки мьельмесабе сознание мое встрепенулось и шепнуло мне: это королевское лакомство, bocato di cardinale, как поют в опере!
