Сидя на скамейке среди колумбинов в тусклом свете отдаленных уличных фонарей, Амбра Видаль закончила свой эмоциональный телефонный разговор с принцем Хулианом, как только Роберт Лэнгдон вышел из каменной часовни. Она вернула телефон двум агентам Гвардии и позвонила Лэнгдону, который заметил ее и подошел к ней в темноте.
Когда американский профессор прогуливался в саду, она не могла не улыбнуться тому, как он перебросил фрак через плечо и закатал рубашку, оставляя напоказ часы с Микки Маусом.
— Привет, — сказал он, совершенно опустошенный, несмотря на перекошенную усмешку на лице.
Пока они вдвоем гуляли по саду, офицеры Гвардии держались поодаль. Амбра рассказала Лэнгдону о своем разговоре с принцем — про извинения от Хулиана, про его заявления о невиновности и предложении прервать помолвку и начать встречаться заново.
— Воистину прекрасный принц, — сказал Лэнгдон шутя, хотя голос его звучал с искренним восхищением.
— Он беспокоился обо мне, — сказала Амбра. — Сегодня было тяжело. Он хочет, чтобы я сразу прилетела в Мадрид. Его отец умирает, а Хулиан…
— Амбра, — тихо сказал Лэнгдон. — Тебе не нужно ничего объяснять. Тебе надо идти.
Амбра подумала, что она чувствовала разочарование в голосе, и глубоко внутри она чувствовала его тоже.
— Роберт, — сказала она, — могу ли я задать тебе личный вопрос?
— Конечно.
Она колебалась.
— Для тебя лично… достаточно законов физики?
Лэнгдон оглянулся, как будто ожидал совершенно другого вопроса.
— Достаточно, в каком смысле?
— Достаточно духовно, — сказала она. — Достаточно ли жить во вселенной, законы которой спонтанно создают жизнь? Или ты предпочитаешь… Бога? — Она замолчала, смутившись. — Извини, после всего, через что пришлось сегодня пройти, знаю, это странный вопрос.
— Ну, — рассмеявшись, отвечал Лэнгдон, — я думаю, что для хорошего ответа на этот вопрос мне нужно хорошенько выспаться. Хотя, пожалуй, в нем нет ничего странного. Люди все время меня спрашивают, верую ли я в Бога.
— И как ты отвечаешь?
— Отвечаю как есть, — сказал он, — говорю им, что для меня вопрос о Боге заключается в понимании разницы между кодами и закономерностями.
Амбра окинула его взглядом.
— Не уверена, что улавливаю мысль.
— Коды и закономерности — понятия очень разные, — отвечал Лэнгдон. — Многие путают одно с другим. В моей работе крайне важно понимать их фундаментальное различие.
— И в чем же оно?
Лэнгдон остановился и повернулся к ней.
— Закономерность — строго организованная последовательность. В природе она находится во всем — в расположенных по спирали семенах в цветках подсолнуха, в шестиугольной форме пчелиных сотов, в кругах на воде пруда, когда выпрыгивает рыба, и т. п.
— Понятно. А коды?
— Коды особенные, — сказал Лэнгдон подчеркнутым тоном. — Коды, по определению, должны нести информацию. Они должны не просто формировать закономерности — коды должны передавать данные и передавать смысл. Примеры кодов включают в себя письменный язык, музыкальные записи, математические уравнения, компьютерный язык и даже простые символы, такие как распятие. Все эти примеры могут передавать смысл или информацию таким образом, как не могут расположенные по спирали семена в цветке подсолнуха.
Амбра уловила уловила общую идею, но не то, как она связана с Богом.
— Еще одно различие между кодами и закономерностями, — продолжал Лэнгдон, — в том, что коды в живой природе не встречаются. Нотная грамота не растет на ветвях деревьев, а символы не вырисовываются на песке сами. Коды — намеренное порождение развитого сознания.
Амбра понимающе кивнула.
— Значит, за кодами всегда кроется намерение или умысел.
— Именно так. Коды не возникают естественным путем; их нужно кому- то создать.
Амбра помедлила, глядя на него.
— А как насчет ДНК?
На губах Лэнгдона появилась улыбка профессионала.
— В точку, — сказал он. — Генетический код. В том и парадокс.
Амбра ощутила озарение. Генетический код явно содержит данные —
конкретные указания, как строить организмы. По логике Лэнгдона, это могло означать лишь одно.
— По-твоему, ДНК создана разумом?
Лэнгдон вытянул руку, как бы в шутку защищаясь.
— Полегче, тигрица! — сказал он смеясь. — Ты ступаешь на опасную территорию. Позволь мне сказать. Я с детского возраста интуитивно ощущал, что за вселенной стоит сознание. Когда в математике я нахожу точность, в физике — надежность, а в космосе — симметрию, у меня нет ощущения, что я имею дело с хладнокровной наукой; у меня возникает чувство, что я вижу след чего-то живого… призрак какой-то большей силы, которая просто вне нашей досягаемости.
Амбра почувствоваля силу в его словах.
— Мне бы хотелось, чтобы все так думали, как ты, — наконец сказала она. — Кажется, мы много пытаемся побороть Бога. У всех есть другая версия истины.
— Да, поэтому Эдмонд надеялся, что наука однажды сможет нас объединить, — сказал Лэнгдон. — По его собственным словам: «Если бы мы все поклонялись гравитации, не было бы никаких разногласий, по каким причинам она действует».
Лэнгдон пяткой нацарапал неколько линий на гравийной дорожке между ними.
— Верно или нет? — спросил он.
