Против вышеизложенного взгляда на происхождение инстинктов возражали, что «изменения строения и инстинкта должны быть одновременны и точно соответствовать друг другу, так как изменение в одном направлении без немедленного соответствующего изменения в другом направлении имело бы роковые последствия». Сила этого возражения покоится всецело на допущении, что изменения инстинктов и строения наступают внезапно. Возьмем для примера приведенный в предыдущей главе случай с большой синицей (Parus major); эта птица, сидя на ветви, часто зажимает семена тиса между ногами и до тех пор долбит их своим клювом, пока не доберется до ядрышка. Но какое же особое затруднение может представиться к тому, чтобы естественный отбор сохранил все слабые индивидуальные изменения в форме клюва, которые все лучше и лучше приспособляли его к расклевыванию семян, пока не образовался клюв, столь же хорошо пригодный для этой цели, как клюв поползня, и чтобы в то же самое время привычка, необходимость или самопроизвольное изменение вкуса делали птицу все более и более зерноядной? В этом случае мы допускаем, что клюв постепенно изменяется естественным отбором вслед за постепенным изменением привычек или вкуса, но вместе с тем и в соответствии с ним; но пусть ноги синицы также изменяются и увеличиваются в размерах в связи с изменением клюва или в зависимости от какой-нибудь другой неизвестной причины; в таком случае будет довольно вероятным, что более крупные ноги позволят птице лазить все более и более, пока она не приобретет замечательный инстинкт и способность к лазанию поползня. В этом случае предполагается, что постепенное изменение строения ведет к изменению инстинктивных повадок. Возьмем еще пример: немногие инстинкты более замечательны, чем инстинкт, заставляющий стрижа Ост-Индских островов строить свое гнездо исключительно из сгущенной слюны. Но некоторые птицы строят гнезда из грязи, как предполагают, смоченной слюной, а один из североамериканских стрижей (как я сам видел) строит гнездо из хворостинок, склеенных слюной, и даже из комочков последнего вещества. Можно ли поэтому считать очень невероятным, что естественный отбор особей стрижей, выделяющих все более и более слюны, мог в конце концов произвести вид с инстинктами, заставляющими его пренебрегать другими материалами и строить свое гнездо исключительно из сгущенной слюны? Так и в других случаях. Однако надо признать, что во многих случаях мы не можем решить, с чего началось изменение – с инстинкта или строения.
«Самые удивительные инстинкты не могли быть приобретены путем привычки»
Нет никакого сомнения, что есть много инстинктов, трудно поддающихся объяснению, которые могут быть выставлены против теории естественного отбора; это или такие случаи, когда мы не можем проследить, как мог развиться данный инстинкт; или такие, когда, насколько известно, не существует переходных градаций инстинкта; или такие, когда значение инстинкта столь несущественно, что едва ли он мог развиться под влиянием естественного отбора, или, наконец, случаи присутствия почти тождественных инстинктов у животных, стоящих столь далеко друг от друга в системе природы, что мы не можем объяснить сходства этих инстинктов наследственной передачей от общего предка и, следовательно, должны признать, что они были приобретены независимо под влиянием естественного отбора. Я не стану останавливаться здесь на этих различных случаях и ограничусь разбором одного особого затруднения, которое сначала казалось мне непреодолимым и действительно роковым для всей теории. Я имею в виду бесполых или бесплодных самок в сообществах насекомых, ибо эти бесполые особи нередко очень сильно отличаются по инстинкту и строению как от самцов, так и от плодовитых самок, и, будучи бесплодными, не могут производить себе подобных.
