Вошла Тоня Рогожина, по мужу Одоевская, Антонина Витальевна Одоевская. Она была очень похожа на свою мать — то же сухое лицо, светлые, словно невесомые, волосы, темные глаза. Вот только самодовольства, которое просто источала Тоня Одоевская, не было в облике Ольги Игнатьевны. «Какая противная, — подумала Кузьмичева, но тут же постаралась избавиться от неприязненного чувства к Тоне. — Без гнева и пристрастия, без гнева и пристрастия», — повторяла она про себя латинскую поговорку.
— Здравствуйте, — громко сказала Тоня. — Вы просили меня прийти. Я — Одоевская.
— Да, да. Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.
Валентин поднялся со стула.
— Я пошел.
Ефросинья Викентьевна кивнула ему и обернулась к Тоне.
— Так садитесь же.
— Благодарю, — церемонно ответила Тоня, села и украдкой с любопытством огляделась. Она впервые находилась в кабинете следователя и была несколько удивлена, так как он представлялся ей чем-то вроде тюремной камеры. А комната была чистая, светлая, полированная мебель, занавески на окнах. Лишь огромный сейф в углу напоминал о казенном назначении этого помещения.
— Я хотела бы задать вам несколько вопросов, — сказала Кузьмичева. — В связи с ограблением квартиры ваших родителей. Установлено, что воры открыли дверь ключом.
— Их было несколько? — спросила Тоня.
— Кого?
— Воров.
— Почему вы так решили?
— Вы сказали «воры».
— Это чисто условно. Мы пока не знаем, сколько их было. Ваша мать сказала, что у вас тоже есть ключ от ее квартиры.
На лице Тони появилось возмущенное выражение. Она хотела что-то сказать, но Ефросинья Викентьевна быстро опередила ее.
— Я, конечно, не имею в виду, что наличие у вас ключей говорит о том, что вы причастны к краже.
— Мы с мужем… — высокомерно начала Тоня.
Ефросинья Викентьевна приподняла ладонь, как бы останавливая ее.
— Дослушайте меня, пожалуйста. Я хотела бы знать, не было ли случая, когда вы теряли этот ключ или просто его держал в руках кто-то посторонний.
— Исключено! — воскликнула Одоевская. — Он у меня на одном брелоке с ключами от моей квартиры. — Она открыла сумочку, достала связку ключей. — Видите? И потом, я не бываю у родителей в их отсутствие. А муж тем более. У него просто нет времени: мы оба работаем, у нас ребенок. Этот ключ нам с мужем вообще не нужен. Но мама считает, что у нас с братом должен быть ключ, как она говорит, от отчего дома. Папа подолгу находится в экспедициях. Мама живет одна. Человек она немолодой, мало ли что…
— Ольга Игнатьевна очень молодо выглядит.
— Ей уже пятьдесят четыре, — возразила Тоня. С ее точки зрения, это был, видимо, весьма преклонный возраст.
Кузьмичева чуть заметно усмехнулась. Когда ей было столько, сколько Тоне, пятидесятилетние тоже казались глубокими стариками.
— Скажите, Антонина Витальевна, а какие замки у вас в квартире? Когда вы приходите домой, их надо запирать?
— Естественно.
— А ключ остается в замочной скважине?
— О нет. Вы неправильно задали мне вопрос. У нас английские замки. А ключи всегда лежат у меня в сумке.
«Это ж надо! — подумала Ефросинья Викентьевна. — Я неправильно задала ей вопрос. Ну и ну!»
— А кто-нибудь из ваших знакомых знал, что родители собираются покупать дачу?
— Из покупки дачи секрета никто не делал.
— А о деньгах?
— Я, во всяком случае, никому об этом не говорила. Брат ходил с мамой за ними в сберкассу.
— Вы дружны с братом?
— Конечно.
— А с его женой?
Тоня подумала, потом сказала:
— Брату не очень повезло.
— То есть?
— Во-первых, она старше его, а во-вторых, она какая-то неуравновешенная. Знаете какую она истерику устроила, когда узнала, что квартиру обворовали?
— Да? — Ефросинья Викентьевна вопросительно посмотрела на Тоню. — Почему?
— Она, по-моему, решила, что мама подумала на нее.
— У вашего брата тоже есть ключ от квартиры?
— Конечно.
— А он бережно к нему относится?
— Думаю, что да.
— А его жена могла бы его взять?
— Не знаю. Но я не могу себе представить, чтоб Ирина была воровкой. Она, правда, нигде не работает. Вечно сидит без денег, считает себя непризнанной поэтессой, но чужого не возьмет. Сколько я ее знаю, она ходит в одном и том же джинсовом костюме. Благо сейчас заплатки в моде. Мама давала ей деньги на платье — она не взяла.
— Почему же она не работает?
— Не хочет… Слушайте, а ведь должны же были остаться отпечатки пальцев! — воскликнула Тоня.
Ефросинья Викентьевна улыбнулась: кино и книги сделали свое дело, теперь уже каждый считает, что знает методы раскрытия преступлений.
— Отпечатков воры не оставили, — вздохнула она. — Вероятно, работали в перчатках. Скажите, а кто мог знать о том, что в доме висят ценные иконы?
Тоня задумалась.
— Я боюсь вам ответить точно, — наконец сказала она. — Эти иконы я помню с детства. Они достались папе в наследство от дедушки… — Она вдруг засмеялась. — Нянька наша, тетя Шура, она верующая, бывало, как к папе в комнату войдет, так крестится на них…
— Это когда вы маленькие были?
— Да нет, всегда. Она года три, наверное, как перестала к нам ходить, — болеет…
— У нее был ключ от квартиры?
— Конечно… А мама не говорила?
Кузьмичева покачала головой.
— Забыла от волнения, наверное… Она недалеко живет?
