— А заработал кофе-то? — спросила Кузьмичева, доставая из ящика кипятильник и небольшую турку. Ей нравилось работать с Валентином. За четыре года, которые прошли после окончания им университета, он сделал определенные успехи. Вначале-то был совсем несмышленыш, делал ошибку за ошибкой, но Кузьмичева терпеливо учила его, и теперь он иной раз высказывал столь деловые мысли, что постепенно она начала даже немного гордиться им.
— Еще как заработал, — несколько хвастливо сообщил Валентин. — Еще как заработал, мой капитан! — Он уселся на свое любимое место у окна. — Я выяснил, что в день убийства в деканат звонил мужчина, просил передать Маше Постниковой, чтоб она позвонила ему, и оставил номер телефона.
— Кто это был? — взволнованно спросила Ефросинья Викентьевна.
— Неизвестно. Секретарша записала номер телефона на листок бумаги и отдала его Постниковой.
— Тоже мне информация, — разочарованно произнесла Ефросинья Викентьевна, наливая в чашку кофе. — Фамилию она не запомнила?
— Нет. Утверждает, что голос был красивый и вежливый.
— Сахара сегодня нет, — сообщила Кузьмичева и подвинула чашку к краю стола.
— Плохо, мой капитан, — заметил Валентин, очень любивший сладкое. — Мозговой аппарат надо постоянно подкармливать.
Ефросинья Викентьевна осуждающе поглядела на него.
— Есть еще кое-что, — сообщил Петров, взял чашку и вернулся к окну. — Одна из однокурсниц слышала, как Маша разговаривала с кем-то по телефону-автомату из вестибюля института. Она тоже подошла к телефону, Маша разговор уже кончала. Она не прислушивалась особенно, но поняла, что Маша с кем-то договорилась о встрече и что-то говорила о шерсти…
— Во сколько это было?
— Около пяти…
Ефросинья Викентьевна задумалась.
— А что дали письма? — спросил Валентин. — Между прочим, я бы еще чашечку кофе выпил.
— Налей! Там немножко осталось. Письма… Интересного, пожалуй, ничего. Подруги писали в основном о том, кто в кого влюбился, кто с кем поссорился. Чепуха, в общем. Обычное девичье щебетание. В общем-то, я ничего особенного не ждала. Письма Перегудова совсем короткие. Он явно не мастер эпистолярного стиля. Но каждое кончается словами «очень скучаю, жду, целую». А вот от матери письма…
— Что в них?
— Она часто посылала дочери посылки со знакомыми, которые ездили в Москву. — Ефросинья Викентьевна достала из стола листок бумаги. — Гляди. Я выписала все имена людей, которые встречались в Москве с Машей. В основном здесь имена и отчества или даже: «тетя Лена», «дядя Саша»… Видимо, хорошие знакомые… Но есть и несколько фамилий.
— А где они останавливались в Москве?
— Судя по письмам, чаще всего в гостинице «Россия». В «Россию» я позвонил: в сентябре никто из людей, носящих эти фамилии, у них не останавливался…
— Как бы то ни было, но дело с мертвой точки сдвинулось, — заметил Валентин.
— И ты хочешь сказать, что туман рассеивается? — ехидно спросила Кузьмичева.
— В какой-то степени, — не очень уверенно проговорил Петров.
— Если бы! — воскликнула Ефросинья Викентьевна. — Твоими устами да мед бы пить! С момента убийства прошло более сорока часов. А что мы выяснили? Только личность убитой.
— Уже немало!
— Ну что ты говоришь, Валентин Макарович, — с сердцем сказала Кузьмичева. — А если б у нее паспорт в кармане лежал?
— Но он же не лежал, — невозмутимо ответил Петров. — Ну чего ты кипятишься? Мы знаем, что Маша была девушка скромная, с первым попавшимся в подворотню не пошла бы. Украшения у нее не сняли… Значит, это убийство не с целью ограбления. Знаем, что незадолго до убийства она назначила с кем-то встречу. Скорее всего с человеком, который звонил в деканат.
— Тебя послушать, так мы просто ужас как много знаем…
— А может, она влюбилась и скрыла это от подруг? Может, у них ссора произошла? И он ее ударил. А она не удержалась на ногах и стукнулась головой об этот рельс… В сущности, убийство случайное…
Кузьмичева с интересом посмотрела на Петрова и покачала головой то ли осуждающе, то ли удивленно.
Перед уходом с работы Кузьмичева позвонила домой. Подошел Викентий.
— Что поделываешь? — спросила Ефросинья Викентьевна.
— Играю в шашки с Приятелем.
— И кто же выигрывает?
Уловив в голосе матери насмешку, Викентий недовольно запыхтел в трубку.
Приятелем звали большого толстого кота, которого совсем крохотным Аркадий с Викой подобрали на улице. У Ефросиньи Викентьевны отношения с котом были весьма напряженные, а вот Аркадия и Вику он обожал, если, конечно, кот может кого-нибудь обожать. Едва Вика садился за уроки, он тотчас же вспрыгивал на стол и разваливался рядом с тетрадкой, наблюдая, как мальчик рисует или пишет. Вика разговаривал с ним, а Приятель глядел на него, сладко жмурясь и мурлыкая. Однако, заслышав шаги Ефросиньи Викентьевны, он молниеносно спрыгивал со стола и сворачивался клубком у ног Вики.
В принципе Ефросинья Викентьевна любила животных, но то, что сын чуть не целовался со своим котом, клал его к себе в постель, вызывало опасения, что мальчик подцепит от него или глисты, или еще какую-нибудь гадость.
