– Нет, Никодим, не хочешь ты мне правду говорить, не хочешь. Имей в виду, я долго цацкаться с тобой не буду. Покушение на губернатора – это ведь не уголовное преступление, это преступление политическое, а у нас такого рода преступлениями знаешь кто занимается?
– Кто?
– Жандармерия. Вот я с тобой поговорю, поговорю, да и отправлю тебя туда, в жандармерию, к полковнику Трауэршвану. Слыхал, небось, о таком?
– Нет.
– Ну, заодно и познакомитесь. Полковник Трауэршван, скажу тебе честно, человек корыстный, да к тому же карьерист. Вот мы с тобой сейчас разговариваем, а чем занимается в это время полковник Трауэршван, знаешь? Не знаешь. Я тебе, так уж и быть, скажу. Он сейчас, вот именно в это время, хочет стать генералом. Он хотел им стать вчера и будет хотеть им стать завтра, каждую минуту, да что там минуту – каждую секунду, каждое мгновение он хочет стать генералом. А как им стать? Самый простой способ – раскрыть заговор. Понимаешь?
– Нет, не понимаю!
– Плохо, что не понимаешь, очень плохо. Для тебя плохо, потому что это ведь ты заговорщик, ты его надежда на генеральские эполеты.
– Я не заговорщик! – вскричал Егоркин.
– Верю, верю, что не заговорщик, ты просто дурак. Но полковник Трауэршван, он ведь разбираться не станет, просто возьмет и все на тебя повесит: и губернатора, и еще несколько политических дел. Его задача – стать генералом, и он им станет, хотим мы того или не хотим. А ты, голубь, пойдешь на пожизненную каторгу, это в лучшем случае. А у тебя, я знаю, жена, ребята один другого меньше… Так кто тебя надоумил шутки шутить?
– Женщина в черном!
– Ох, и упрям же ты, Никодим, ох, упрям. Вот что я у тебя спросить хочу. Не слыхал ли ты когда-нибудь фамилию такую, Усов?
– Нет, – поспешно ответил Егоркин.
– Не слыхал? Странно, фамилия распространенная… А вот деревня Костры. Не бывал там?
– Нет, не бывал, – пробормотал Никодим.
– Костры, деревня такая, недалеко здесь, в двадцати семи верстах…
– В семнадцати, – буркнул Егоркин.
– Верно, в семнадцати! – обрадованно воскликнул фон Шпинне. – Но откуда ты знаешь, раз не бывал там?
– Бывать не бывал, а так, слыхал.
– Кто тебя надоумил шутки с нами шутить? И заметь, Никодим, спрашиваю у тебя в последний раз, дальше у нас с тобой разговор пойдет иначе. Ну, говори!
Егоркин молчал, только посматривал то на одного агента, то на другого. Фома Фомич обратил на это внимание и велел агентам выйти из кабинета, стать за дверью.
– Ну! – после того как они остались одни, начальник сыскной подался вперед и с нажимом произнес: – Говори!
– Убьет он меня, если узнает, что это я его продал, – шепотом сказал Егоркин.
– Откуда же он узнает? Ведь об этом будем знать только ты да я. Мы же здесь одни, я и агентов спровадил.
– Узнает, он все узнает, он такой!
– Кто он? Как его зовут?
– Я не знаю, как его зовут, я знаю только прозвище!
– И какое же у него прозвище?
– Мох!
– Мох?
– Да, Мох, я правду говорю.
– Где ты с ним познакомился?
– Чего?
– Откуда, спрашиваю, знаешь его?
– Известно откуда, с каторги еще…
– Так это он, Мох, велел тебе с нами шутку разыграть?
– Он!
– А баба в черном – это кто? – Фома Фомич старался говорить как можно проще, чтобы Егоркин сразу же понимал его. – Или нет ее вовсе, бабы в черном?
– Как нет, есть! – горячо заговорил Егоркин. – Мох… страшный человек, а баба эта еще страшнее, ведьма она!
– Так кто она такая, кроме того, что ведьма?
– Полюбовница его.
– Как зовут?
– Не знаю!
– За что ни возьмись, Никодим, ничего ты не знаешь! – разочарованно сказал Фома Фомич.
– Это верно, ваше превосходительство, ничего не знаю, но оно так спокойнее…
– Спокойнее! – повысил голос фон Шпинне. – Где же спокойнее? Тебя арестовывает полиция, тебе мнут бока, допрашивают, дальнейшая твоя судьба туманна, и ты называешь это спокойнее?
– Так ведь… – Егоркин что-то хотел сказать, но запнулся и замолчал.
– Так, так, – проговорил фон Шпинне, – теперь давай с самого начала. Где, говоришь, со Мхом этим познакомился?
– На каторге, но я там с ним не знакомился, просто видел несколько раз, вот и все знакомство…
Далее Егоркин рассказал, как, отбыв наказание, вернулся домой. Решил – все, пора за ум браться. Обзавелся собственной коляской, женился, детишки пошли урожайно, все складывалось хорошо. Но вдруг появился Мох, тот, с каторги…
– Я поначалу-то его не сразу и узнал. Вальяжный стал, щеки наел, костюм на нем шерстяной, рубаха полотняная, барином глядит. Помоги мне, говорит, Никодим, по старой дружбе. Я ему: какие же мы с тобой друзья, где ты, а где я? Тебе везде хорошо, вон и на каторге был, а беды не знал. Сладко ел, мягко спал, а про друга своего Никодима, который в общем бараке загибается, и не вспоминал. Он меня слушает, а вроде и не слышит, все свое талдычит. Дружба, говорит, дело святое, друзья друг дружке помогать должны! Ничего я тебе, говорю, не должен. А он: ежели не поможешь, всю семью твою вырежем: и жену, и ребятишек! Страшно мне стало. Я ведь знал, такие, как Мох, слова на ветер не бросают, вот и согласился.
– Где этот Мох живет, как его фамилия, ты, конечно же, не знаешь?
– Не знаю.
