Он ведь как раз такой человек. Он книги, говорят, пишет… Может быть, и моя мыслишка пригодится. Мы-то умрем, а человечество останется. Так вот: для человечества!
В тот же вечер Вера Максимовна свела Протасова в кабинет Туркеева и представила его Зернову.
Тот внимательно выслушал и, видимо, заинтересовался мыслями Василия Петровича. Прощаясь, сказал:
— Послезавтра я буду делать доклад работникам лепрозория. Приходите и вы… Не предполагал, что могу встретить здесь больных, которые интересуются болезнью именно с этой стороны. Очень хорошо. Буду рад видеть вас в числе моих слушателей.
Протасов покинул Зернова необычайно взволнованный, довольный: наконец-то его выслушают!
И все эти два дня, что предшествовали докладу, он не появлялся нигде. Он работал, готовясь к разговору, который представлялся Василию Петровичу исключительно важным.
На четвертый день пребывания Зернова Туркеев повел его осматривать больной двор.
Сергей Павлович продемонстрировал гостю целый ряд любопытных больных и хотел уже повернуть на здоровый двор, как вдруг остановился.
— Постойте, батенька, ведь чуть не забыл, — и остановился вблизи одного из домиков.
Зернов в недоумении взглянул на Сергея Павловича.
— Пойдемте, я познакомлю вас с одним замечательным случаем, — нахмурился неожиданно он. — Это пример того, как огромное большинство наших врачей ничего не знает о проказе. Ничего, — с досадой повторил он. — Может быть, напишете когда-нибудь, Алексей Алексеевич. Вы увидите тут, как один заслуженный, уважаемый старый врач, искренне желая помочь больному…
Впрочем, он вам сам расскажет, пойдемте! — и направился к одному из бараков, стоящему особняком ото всех остальных.
Они пересекли улицу и, подойдя к бараку, остановились.
— Знаете, Алексей Алексеевич, до сего времени я как-то не придавал значения одному обычаю, с давних пор укоренившемуся в нашей врачебной среде: если один врач лечит, другой стой в стороне; если один врач совершает явную ошибку, а ты видишь эту ошибку, — не вмешивайся, держи нейтралитет — «не мое, дескать, дело, мы, дескать, оба врачи…». А в результате человек…
Впрочем, результат вы увидите сейчас сами.
Сергей Павлович нажал на ручку двери и, открыв ее, переступил порог.
В светлой и довольно просторной комнате, в которой стояли железная кровать, стол, несколько табуретов, они увидели человека, сидевшего у окна и вбивавшего шпильки в ботинок, насаженный на колодку.
— Здравствуй, Кубарев!
Человек повернул голову, и Зернов увидел обезображенное лицо, без носа, без одного глаза, без бровей, с темными отвисшими мочками. Он, взглянув на вошедших слезящимся глазом, неловко поднялся, держа молоток в руке, поклонился.
— Здравствуйте, Сергей Павлович, — сказал он почтительно, пристально поглядывая на Зернова. Голос его был хриплый.
— Как твои дела?
— А как наши дела, доктор? Вам лучше всех известно, — и какое-то подобие улыбки появилось на его страшном лице.
— Работаешь?
— Помаленьку.
— Вот видишь, а все жалуешься, что работать нельзя.
— Какая же это работа, доктор, — положил он молоток на подоконник, — в поле хочется, да руки… — он посмотрел на свои руки, и Зернов увидел, что на одной из них, фиолетово-темной, отсутствовали три пальца, на другой недоставало двух. Остальные показались ему скрюченными, неподвижными.
— Вроде как одна рука осталась, — продолжал Кубарев, — а другой вроде как нет. Пять пальцев за место десяти — вот как.
— Ты сел бы…
— Да и вы сели бы, — несмело посмотрел он на них и засуетился с табуретками.
— Давно вы больны? — присаживаясь, спросил Зерков и, взяв его фиолетовую руку, стал пристально рассматривать.
— Давненько — лет тринадцать.
— От кого — не помните?
— Не знаю, доктор. Теперь только припоминаю, будто еще на фронте видел на ноге пятно, да внимания не обращал.
— Так, — задумался Зернов, пощупывая руку, — значит, не тринадцать, а еще больше.
— Должно быть, так.
— Хорошо чувствуете сейчас?
— Куды там! — оживился Кубарев. — Лучше, поди, чем в деревне.
— Лечились?
— Так точно, лечились, доктор.
— Откуда вы родом?
— Пензенской губернии.
— И семья есть?
— Так точно — жена и двое детей.
— Где ж вы лечились?
— А в тамошней больнице, — дрогнул голос Кубарева.
— Сколько вы лет лечились?
— А лет двенадцать.
— И что же?
— А вам виднее, доктор, — робко посмотрел на него Кубарев и умолк. Затем поднялся, привел в порядок сапожный инструмент, лежавший у окна, и снова опустился на табурет, стоявший перед Зерновым. — Я — то ведь год назад всего узнал про проказу, — сказал он, принявшись вытирать рукавом глаз, — а до того не знал, и в ум даже не шло. Люди говорили, будто сифилис это. Ну и я тоже: ежели говорят, — значит, верно.
— Что ж врачи-то говорили?
— То же, что и люди.
Зернов чуть-чуть поморщился. Кубарев испытующе взглянул на него, продолжал:
