Еще задолго до окончательного выздоровления Арлюк проявлял склонность к какой-то странной осторожности; он старался пореже встречаться с прокаженными. Петю же терпел.
— Вот видишь, она уже сходит, я говорил тебе: я — сильнее ее.
С тех пор как начали зарубцовываться язвы, пожравшие арлюковский нос, вытравившие брови, искромсавшие лицо, Арлюк все чаще и чаще начал являться к доктору Туркееву. Тот рассматривал этот процесс как нечто временное и не придавал большого значения начавшемуся улучшению. Арлюк же иначе относился к этому явлению. Он решил: начался исход проказы, и ждал его завершения с упрямством и терпением кошки, караулящей мышь. И когда удивленный Туркеев однажды констатировал отсутствие микробов проказы и объявил Арлюка выздоровевшим, тот выразил желание немедленно уехать из лепрозория. Желание его удовлетворено не было. Арлюк должен был прожить в лепрозории еще некоторое время на испытании.
Один раз он сказал Пете:
— Ты ко мне не прикасайся.
— Почему? — удивился тот.
— И чая из моей чашки не пей, и на кровать не садись, и полотенце мое не трогай, — Почему, Арлюк?
— Так. Не хочу.
— Странно.
И только потом выяснилось: Арлюк боялся заразиться «чужой черной немочью», как называл он проказу. Арлюк держался мнения, будто у каждого человека есть своя собственная хворь и у каждого человека сидит она по-разному: одного терзает, другого милует, один умирает от нее, другой живет целую жизнь, — у каждого своя «черная немочь». И каждый организм по-своему ведет с нею борьбу: один справляется, другой — нет, у одного человека организм становится сильнее проказы, у другого — проказа сильнее организма. «На свете, — говорил Арлюк, — проказ существует столько, сколько существует больных. Все проказы разные, и к каждой из них человек приспосабливается по-своему. Впусти в человека чужую проказу — крышка. С двумя проказами — чужой и своей — человек никогда не справится.»
И вот из боязни, что к нему «прилепится» чужая проказа, Арлюк стал избегать общения с другими больными. В одно из посещений доктора Туркеева он сказал ему:
— Теперь я, доктор, чистый, разрешите мне занять комнату на здоровом дворе.
— На здоровом дворе? А разве тебе здесь плохо живется? Чего это тебе туда захотелось?
— Да так, доктор, боюсь заразиться. Прилепится второй раз — значит, аминь!
— Постой, батенька, что это ты говоришь? Заразиться? Чем заразиться?
Прежде всего — ясность: почему ты так думаешь?
Очки доктора Туркеева поползли на лоб, и он заморгал глазами, стараясь понять мысль этого странного человека.
— Как чем, доктор, — изумился тот, — ясно, боль здесь одна — проказа.
— Постой, батенька, это как же? Да ведь ты ж сам еще такой… почти такой, — поправился он.
— Я знаю, но я ведь уже выздоровел и не хочу, чтобы прилепилась ко мне чужая хворь.
— Вон как, — пробормотал Туркеев, — странно. Но, батенька мой, у нас на здоровом дворе помещений нет, да если и были бы, я не мог бы этого сделать… Это — чушь, ты нелепость говоришь, голубчик. Вот когда кончится над тобой наблюдение, тогда мы и выпишем тебя совсем.
Этой странной философией Арлюка заинтересовался Протасов. Ему показалось: в ней есть некая доля правды. Если Арлюк настаивает на ней, то, по-видимому, так повелевает ему инстинкт самосохранения, а следовательно, для этого есть какие-то основания. Несмотря на то, что Арлюк уклонялся от встреч, Протасов все же продолжал интересоваться историей выздоровления Арлюка. Один раз он встретил его на больном дворе и еще издали закричал:
— Стой!
Арлюк остановился.
— Я дальше не сделаю к тебе ни шагу. Ты согласен говорить со мной вот так, на расстоянии десяти шагов?
— А что ты хочешь?
— Я хочу задать тебе несколько вопросов.
— Ладно, говори.
Протасов вынул книжку.
— Прежде чем ответить, ты хорошенько подумай, на ветер слов не бросай.
Это дело серьезное.
— Я же тебе все рассказывал.
— Нет, еще не все.
— Что же еще?
— Ел ли ты какую-нибудь траву месяца за три до того, как начал выздоравливать, ну, например, дикий чеснок?
— Дикий чеснок… как будто бы ел.
Протасов торжественно отметил это в своей книжке.
— Когда купаешься, какую воду ты больше уважаешь, чуть теплую или почти горячую?
— Какую придется.
— Ну, а если тебе дадут ту или другую — какую ты выберешь?
— Все едино.
— Значит, тебе безразлично?
— Все едино.
Так они стояли на расстоянии десяти шагов друг от друга, перебрасывались отрывистыми фразами, которые казались нелепыми и смешными обитателям лепрозория. Но для Протасова все эти никому не нужные детали имели ничуть не меньшее значение, чем для Арлюка осторожное обращение с прокаженными.
Доктор Туркеев никогда не высказывал своего мнения относительно отдельных случаев выздоровления. Обыкновенно он или молчал, или говорил то, что должно понравиться больному, но всегда старался держаться правила: придерживаться истины и не вводить никого в заблуждение.
