И вот однажды Даниил Минин услышал в комнате Феклушки крик. Когда он прибежал туда, то увидел Феклушку, лежащую на полу. В углу, съежившись, будто приготовившись для прыжка, подняв над головой нож, сидел Варежкин. Как выяснилось потом, Мотя забыла запереть двери в комнате сумасшедшего.
Вероятно, он зарезал бы старуху, если бы вовремя не подоспел Даниил.
Заметив его, Варежкин опустил руку, потом спрятал нож за пазуху и, совершенно забыв о Феклушке, поплелся навстречу Даниилу. Он начал нести какой-то вздор, из которого Минин понял только, что Варежкин очень соскучился по нем. Нож у сумасшедшего был отобран, и Варежкин покорно отправился в свою комнату.
— Ты за что ж решил старуху зарезать?
— Старуху резать?
Варежкин не понимал. Он тщетно напрягал свою память и старался припомнить, о какой старухе идет речь, но не припомнил и засмеялся.
— Ноги… понимаешь… Ноги-то где?
— Ты, брат, не выходи отсюда… Выходить тебе нельзя.
Варежкин опустил покорные глаза и вдруг поднял рубаху. На голом теле его Минин увидел то, о чем он не предполагал и что вызвало даже в нем, таком же прокаженном, острую жалость и отвращение.
— У тебя, брат, дела-то все хуже… Э-эх, как плохо… Видно, не подняться тебе… Да, брат, не подняться.
Он вздохнул. Сумасшедший начал чесаться.
— А я все-таки Еруслан… Вот ноги только у меня украли… Хи-хи… не у тебя ли они, Данилушка? Не ты ли топчешь мою грудь? Там в поле мой конь…
Слышишь, дрожит земля. Скучно коню без Еруслана!
Минин слушал бред, и ему мучительно жалко было этого человека.
— Ксенофонт, ты меня слышишь? Варежкин встрепенулся:
— Слышу, Данилушка, слышу…
— Ты меня поймешь, если я спрошу тебя?
— Хи-хи… У меня — язык, брат… язык. — И он высунул язык.
— Есть ли у тебя родные?
— Они все гонят меня… — забормотал он. Даниил понял, что от сумасшедшего ничего не добьешься.
— Так ты, говоришь, — Еруслан?
— Ага, ты, значит, знаешь меня? Вот видишь?
И Варежкин снова поднял рубаху, и опять перед Даниилом открылась страшная грудь прокаженного.
— Э-эх, бедняга… Ну, ничего… ничего.
Даниил поднялся и пошел к двери. Варежкин забеспокоился.
— Ты навсегда уходишь, Данилушка?
— Нет, обожди, я приду сейчас. Обожди, Ксенофонт.
— Придешь?
— Приду.
Действительно, почти сейчас же Даниил вернулся. Варежкин сидел, скорчившись, в углу и чесал живот.
— Жжет она тебя, бедного… Ну, ничего, Ксенофонт, ничего… Ты хочешь идти со мной в степь?
— В степь? Ну, хорошо, пойдем… Только ты не забудь ноги…
И они пошли.
В степи над чистым, глубоким снегом, выпавшим прошлой ночью, стояли недвижные холодные сумерки. Впереди, согнувшись, шагал Минин, а позади него — покорный и радостный Варежкин.
Они отошли далеко от поселка, и Даниил остановился. Он подождал, пока сумасшедший приблизился к нему, и посмотрел ему в лицо.
— Ну как, идешь? Не устал?
— Пойдем, пойдем, Данилушка…
Даниил посмотрел туда, откуда они шли, и увидел вдали темные силуэты построек, утыканные огнями. По синему снегу тянулись прямые, глубоко вдавленные следы двух пар человеческих ног.
Даниил взглянул на Варежкина и улыбнулся. Затем он поцеловал его в лоб и похлопал по плечу.
— Ну, теперь иди, Варежкин, прямо иди, пока не скажу тебе. Понял?
— Зачем?
— Там твой конь.
— Значит, я еду? — радостно спросил он.
— Едешь, — тихо ответил Минин.
Варежкин поплелся вперед. Снег, покрытый мерзлой коркой, хрустел под его ногами. Даниил стоял.
— Беги прямо! — крикнул он Варежкину.
Тот побежал. Бежал он неуклюже, тяжело проваливаясь в снег и стараясь поскорее высвободить из него ноги. Тогда Даниил снял с плеча ружье и прицелился в силуэт, бегущий по снегу…
…Затем он дошел до Варежкина. Тот неподвижно лежал на снегу, раскинув по нему свои руки.
— Ну, вот и хорошо, — сказал он угрюмо, — вот и приехали…
…Обратный путь совершали они той же тропой. Только теперь замерзшую корку снега продавливала одна пара человеческих ног, другая волочилась и оставляла на белом полотне темный, беспрерывный след.
Придя домой. Даниил сказал Моте:
— Пойди обмой его и приодень.
И, повесив ружье, пошел на здоровый двор.
Даниил рассказал доктору Туркееву все, как было, и доктор не поверил его рассказу.
— Постой, Минин, погоди, батенька, — озабоченно заговорил он, — ты шутишь?
— Нет, не шучу.
Тогда доктор поднялся и принялся бегать по комнате:
— Так за что же ты его убил?! — завопил он на всю квартиру. — А? Я спрашиваю тебя! Я требую ясности: кто дал тебе такое право?
Он внезапно остановился и стал протирать очки.
— Второе убийство, — продолжал он уже тихо. — Да что ж это? Притон убийц?
Это не больные! Нет. Это — шайка разбойников и душегубов. Что это за прокаженные! Ай-яй-яй! Ну как мне поступить с тобой! Куда мне девать тебя?
Может быть, прикажешь и тебя расстрелять? Так, батенька, выходит? А?
— Воля ваша, — покорно развел Минин руками.
