— Сергей Павлович, — наконец проговорила она, опустив свои длинные черные ресницы, — а остался у вас кто-нибудь в живых с тысяча девятьсот десятого года?
Туркеев ответил не сразу. Он принялся перебирать в памяти больных. Кто же остался из старожилов?
И старушка, и Семен Андреевич, и Лиля смотрели на него почему-то с особенным вниманием, Наконец он сказал:
— Нет, кажется, не осталось никого.
— Вот горе какое, — сокрушенно вздохнула старушка.
— Позвольте, не все! — вдруг спохватился он. — Про Феклушку — то вот и забыл. Есть у нас одна старушка, живет с самого основания лепрозория… Но, позвольте, батенька, — улыбнулся он Лиле, — зачем понадобился вам десятый год?
Семен Андреевич, не смотря ни на кого, меланхолически возил ножом по тарелке. Старушка, вслушиваясь в разговор, сосредоточенно разливала чай. На глазах у Лили заблестели слезы.
— У меня мама там… — тихо уронила она.
— Ваша мама? На больном дворе? — удивился Туркеев.
— Да.
— И сейчас жива?
— Нет, ее уже давно нет в живых. Она умерла в десятом году, через шесть месяцев после того, как родила меня…
Доктор Туркеев откинулся на спинку стула и, не сводя глаз с Лили, принялся протирать очки, потом надел их и остался сидеть молча, неподвижно, точно оглушенный сообщением.
— А потом как же? — наконец тихо спросил он.
— Потом, — замялась она, — потом я росла у дальних родственников.
— А отец жив?
— Об отце мне ничего не известно…
И, вскинув голову, она спокойно, слегка растягивая слова, сказала:
— Мама была девушкой…
— Гм… А как ее фамилия?
— Векшина, Федора.
Туркеев рассеянно постукивал ложечкой по стакану.
— Так вам и не удалось узнать, кто был ваш отец?
— Нет, не знаю, — покачала она головой.
— Интересно, — задумался Туркеев, припоминая случаи рождения здоровых детей от обоих прокаженных родителей. Ему пришли на память несколько случаев, когда дети оставались здоровыми целых пять лет со дня рождения, а потом все-таки заболевали, — Вот и опять зачали разговор, — вздохнула старушка, заметив, что Туркеев глубоко задумался. — Вот и опять. Доктору, поди, поперек горла такие разговоры, и тут еще мы допекаем… Лучше уж о чем другом поговорить, — несмело заметила она.
«О чем-нибудь другом», — взглянул на нее Сергей Павлович и вспомнил: сегодня, при входе в свою квартиру, ему хотелось забыть о проказе хоть бы на эти полтора дня пребывания дома, думать о чем-нибудь другом, постороннем, отдохнуть, и, как назло, едва лишь он вышел в столовую, первое, о чем начали с ним говорить, это о проказе. «Видно, уж такова судьба, — подумал он тогда. — От нее не уйти».
Но то, о чем рассказывала Лиля, вызвало у Туркеева свежий интерес — тут старушка ошиблась. Случай с Лилей даже ему представился как нечто исключительное, ради чего стоило поговорить лишний раз о проказе.
— Это очень ценно, очень. Это чрезвычайно любопытно, — посмотрел он на старушку, и та сразу умолкла. — Такие случаи, когда ребенок на всю жизнь остается здоровым, — очень редки.
— А они бывали или нет? — тихо спросил Семен Андреевич.
— Да, такие случаи описаны в нашей научной литературе. Были даже случаи самоисцеления детей от прокаженных родителей, без всякого вмешательства медицины…
И Туркеев принялся пить чай, снова налитый старушкой. Семен Андреевич по-прежнему сидел неподвижно и молчал. Но теперь он уже не возил ножом по тарелке, а, подперев голову рукой, внимательно смотрел на Туркеева.
— А вы давно узнали о своей маме? — обратился он к Лиле.
— Я долгое время не знала ничего. В раннем детстве мне говорили, что я — сирота и родители мои умерли от холеры… С этой мыслью и жила… А потом…
— Сволочи, — вдруг вырвалось у Семена Андреевича, — не утерпели-таки, проговорились…
— Что ж, и хорошо, что проговорились, — возразила ему Лиля. — Тут нет ничего обидного. И вот, Сергей Павлович, однажды тетка моя объявила мне: так, мол, и так, ты от прокаженной, и родилась в их поселке…
— Выходит, что вы уже давненько знаете об этом? И как же вы отнеслись к такой новости?
— А ей уже было все равно, — снова вмешался Семен Андреевич. — Да, таких людей, как ее тетя, — бить мало… Сказать ребенку, что у него мать была прокаженная.
— Как же вы приняли эту новость? — снова спросил Туркеев. — Какое впечатление произвело на вас само слово «проказа»?
— В первый момент — не поняла, но вроде как испугалась «Ты, — сказали мне, — от прокаженной матери родилась, и сама, наверное, такая же будешь».
Ну, я так и решила: если они говорят, что проказа, значит, хуже холеры. Вот тогда и страшно стало. Потом принялась узнавать и скоро узнала…
— Так-так, — снова застучал Сергей Павлович ложкой по стакану. — А потом как?
Лиля пожала плечами:
— Теперь уж я не помню, доктор. Ушла я от них.
— Я говорю, что вы думали о себе? Не испугались?
— Стало очень жалко маму. Прежде о ней почти не думала, а как только сказали, что она была прокаженная, так и жалко стало.
— А не испугались того, что вот, дескать, если мама у вас, то и вы…
— А разве так бывает? — спросила она.
