Я вернул игрушку, подозвал Маню, взял ее на руки. Идти до выхода в переулок оказалось всего ничего: свернуть за угол и пройти пару метров до приоткрытой двери. Я даже прищурился, когда в глаза, привыкшие к темноте туннелей и слабому свету тактических очков, ударил такой яркий сейчас свет переулка Нижнего города. Дверь в переулок выходила на небольшую лестничную площадку, на которой стояли несколько человек в замусоленных серых комбинезонах, не обративших, впрочем, на нас никакого внимания: они курили какую-то сладковато пахнущую дрянь и неторопливо переговаривались на шебекском.
Спустившись по лестнице и выйдя из переулка, мы оказались на довольно оживленной улице. Стены домов были увешаны какой-то рекламой, народ толпился возле подпирающих стены прилавков и лавок, посредине улицы иногда с ревом, иногда с тихим гулом проплывали различного типа и состояния транспортные средства, проезжали мотоциклисты на каких-то подобиях «метлы». Словом, жизнь кипела, хоть и не шла ни в какое сравнение с шикарным блеском Верхнего города. Если немного пофантазировать, то можно было даже себя представить где-то на Земле, на оживленной приморской улице, с ее киосками и прилавками сувениров. Вот только когда я поднимал голову, то уходящие ввысь и часто соединяющиеся мостиками и переходами стены моментально выбивали всю земную фантастику из головы. Небо здесь было как в древних представлениях о строении мира — твердым; только не хрустально-чистым, а грязно-серым, светящимся кое-где отражателями света из Верхнего города, который сейчас, надо полагать, купался под лучами полуденного солнца. Но даже и на этой тускло освещенной улице как-то не верилось в то, что где-то совсем рядом проходят погруженные во тьму органы гигантских заводов, служебные туннели, узкие вентиляционные шахты и огромная полость, заполненная зеленым туманом, где по трубам в поисках утечек ползают мокрицы-роботы, вызывающие при случае летающие охранные автоматы… И где-то там, по всему этому гигантскому кишечнику мегаполиса, бродит сбежавшая из зоопарка гивера, охотится на огромных толстых крыс и иногда на людей.
Я так задумался и запутался в мыслях и образах, что не замечал, что толкаю людей, налетаю на прилавки, спотыкаюсь о какие-то коробки… Очнулся я только тогда, когда Нэко предложил мне сесть на заднее сиденье в фиолетовое такси, представлявшее собой практически такую же колымагу, на которой мы уходили от полицейской погони. Сам он сел со мной, а Ками устроилась рядом с похотливо поглядывающим на нее бровастым и бритым наголо шофером.
— Куда? — спросил он и плотоядно облизнул полные, резко очерченные губы. Его черные глаза-маслины мерзко поблескивали жирной тусклой пленкой, и было понятно, что в своих примитивных и скользких мыслях он уже содрал с Ками всю одежду и переспал с ней всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я даже бросил на девушку испуганный взгляд, ожидая увидеть на ее коже какую-то слизь от его мерзкого ощупывающего взгляда, но Ками, совершенно сухая и невинная, вдруг приветливо улыбнулась этой похотливой жабе и игривым голоском сказала:
— На медицинский, приятель.
Глаза-маслины прямо заструились сальным блеском, и шофер, трогая свою фиолетовую колымагу с места, поинтересовался, совершенно не обращая внимания на меня и Нэко, молча сидящих сзади:
— А по какому такому поводу такая куколка едет на проспект Медиков?
— Грудь хочу увеличить, — сладко пропела Ками, качнув плечами, и я понял, что эта девица еще и неплохая актриса вдобавок ко всему, хотя… какая девушка не актриса, если ей нужно чего-то добиться от мужчины?
Таксист неторопливо вел машину среди довольно загруженного разным транспортом потока и продолжал щупать девушку масленым взглядом. Я подумал при этом, что Нэко странно спокоен, ведь если бы кто-то так оглядывал Илону, то мне было бы ужасно неприятно: если уж по отношению к практически незнакомой мне девушке меня раздражает и злит такое проявление животной… хотя нет — на такую похоть способны только люди! Такая похоть не является тем восторженным обожанием, которое испытывают влюбленные, не является она также и восхищением нормального мужчины при виде красивой женщины… Нет, она воспринимается как что-то материальное, осязаемое, липкое…
— На углу останови, красавчик, — попросила Ками у истекавшего слюнями таксиста. — Ребятам выйти надо, а мы еще с тобой прокатимся…
Таксист даже не пытался скрыть своей радости, когда мы с Нэко вышли на тротуар; он даже не удостоил нас взглядом: его глаза продолжали пожирать Ками, и он чуть не столкнулся с проезжающим мимо открытым автомобилем.
— Идиот озабоченный, — раздраженно пробурчал я, злой и на таксиста за его нравы, и на Ками за ее вызывающее поведение, и на Нэко, ведущего себя так, как будто ничего особенного не происходит. Как вообще брат может отпустить свою сестру уехать в одной машине с таким мерзким типом?
Нэко тихонько пожал мне руку.
