Матрена столько вытерпела и потерпит еще малость… В конце концов, намедни сама старуха сокрушалась, что слухи о Давидовой женитьбе расползлись. И что говорят всякое, а значит, нет у нее иного выходу, кроме как невестку обществу представить.
И сердце обмирало от одной мысли о том, как оно будет…
«…в самом ближайшем времени обещано было мне, что буду я представлена не только близким друзьям и родственникам, но и всему Петербуржскому свету, что есть величайшая для меня честь».
Матрена отложила перо и размяла пальцы.
…Ах, сколько раз воображение ее рисовало, как это случится… первый бал… Невозможная мечта для холопки. А он уж близок…
– Вы опять отвлекаетесь, милочка. – Графиня, как всегда, вошла именно в неудобный момент. Чего ей стоило появиться мгновением раньше? Порой у Матрены складывалось впечатление, что старуха самым бесчестным образом следит за ней.
– Я письмо закончила, – сказала она, мило улыбнувшись. – Жду, пока чернила высохнут…
– Как-то скупо вы отписались…
– К сожалению, моя сестра не очень грамотна. Ей тяжело читать пространные послания…
…Да и вряд ли поймет она хоть что-нибудь. Всегда-то была примитивна, если не сказать ограниченна. И ответ на послание свое Матрена вряд ли получит. К счастью.
Вовсе не интересно ей, как у Аксиньи дела…
Как-нибудь…
Графиня больше ничего не сказала. Постояла. И вышла… Зачем приходила? Затем ли, чтобы уязвить Матрену?
Пускай.
Все равно ничего она не сделает. А что до писем, то, раз уж с малой своей корреспонденцией Матрена разобралась, то и имеет свободную минутку, дабы уделить время журналам. Петербуржская мода переменчива, и женщина, которая пренебрегает сей малой работой, рискует оказаться вне общества…
Да и что там говорить.
Журналы Матрена любила всей своей душой…
Еще никогда прежде Давид не чувствовал себя настолько неудобно.
И зачем он вовсе согласился на эту встречу?
Матушка… Конечно, матушка с ее тихим голосом, с ее даром убеждения… Как можно устоять? А ныне он понимал, что вновь попался в ловушку ее слов. С другой стороны, разве не права она в том, что Давид обязан объясниться? Разве не было бы трусостью, неблагодарностью черной с его стороны отказать Амалии в таком малом? И теперь, явившись пред ясные очи ее, он одновременно ощущал себя и героем, и последним подлецом.
Если бы она упрекала…
