Это мама. Она стоит на пороге нашей комнаты. И мы встаем с кровати. Я едва сдерживаюсь, чтобы опять не рассмеяться. Да и моя сестренка все не унимается.
– Давайте, давайте… живее! Начинайте накрывать на стол. Давай, Анна, приготовь куриные котлеты, а то скоро вернется отец, пора будет ужинать.
Пальчики оближешь! И я, оттолкнув сестренку, уже бегу на кухню.
Но мама строго на нас посмотрела, так что нам пришлось вернуться и привести в порядок постели: мы же их смяли, пока бесились. И только потом мы идем на кухню готовить ужин.
Сегодня вторник. Доменико Яннелло сказал, что в пятницу он на своем грузовике приедет обратно и что нам нужно будет встретиться. А еще он сказал, чтобы я приводила с собой сестру.
Колодец.
Пистолет.
Моя сестренка.
Грузовик, на котором ездит Яннелло.
Вода. Железо. Сначала так хорошо пахло. А потом, вдруг, машина резко затормозила, и завоняло паленой резиной.
Голова кружится так, будто я катаюсь на карусели. Ну как, как мне ее остановить? Это что – музыка? Карусели? Или все вместе? Как мне самой остановиться?
Вот уже неделю я его не вижу. И я больше не хочу его видеть. Как-то вечером Доменико Яннелло снова мне сказал, что хочет взять меня к себе на грузовик, уже в следующую поездку. Но и на этот раз он мне не назвал точной даты. Да он их мне никогда и не называл.
Но меня пугает совсем не это. И я снова, как наяву, вспоминаю, какие у него были глаза и рот, когда он мне говорил:
– В пятницу приведешь с собой сестру.
Мое тело уже ни на что не реагирует. Мое тело перестало все ощущать еще три года назад. Но вот зато мое сердце уже не умещается в груди. Оно у меня снова забилось. Оно у меня бьется все сильнее и сильнее, и ему уже мало места. Я его чувствую здесь, в груди: там у меня давит. И я не могу попросить ни у кого помощи.
Перед уходом из дома я долго смотрю на отца. Он только что вернулся с работы. Сегодня он ушел из дому в четыре утра и только-только вернулся с поля, весь в земле. Она у него повсюду – на ботинках, под ногтями и даже в волосах. А вот теперь он сидит на кухонном стуле и смотрит в пустоту.
И еще я смотрю на маму, которая молча готовит ему обед.
И я думаю: вот сейчас я им все и расскажу. Вот сейчас я сяду за стол, на почетное место, посмотрю отцу прямо в лицо и все ему расскажу.
Могу себе представить, что бы из этого вышло! Вот это была бы сцена!
Но если уж я этого не сделала, когда мне было тринадцать лет, то не сделаю этого и сейчас. Нет, с ними мне говорить нельзя. Я-то знаю, заранее знаю, что они мне скажут. Что мне нужно помалкивать. Что я позор семьи, ее исчадие. И что если в городе узнают о том, что было, то для них настанут черные дни. А еще папа подумает, что это я сама во всем виновата. Нет, мой папа – он совсем не злой. Просто он человек старых понятий – человек, родившийся и поживший в Сан-Мартино, живущий по правилам и по принципам этой нашей земли, где считается, что мужчина – это мужчина, а женщина – это женщина.
А я не хочу, чтобы отец на меня злился.
Утром, перед тем как выйти, я долго смотрела и на сестру. Она у нас такая красивая.
