– Нет, ты представь себе, Глаша, что такое делается?! Я вот только что узнал, что наш знакомец Полсудский уехал от греха подальше, на свою родину. Якобы он не хочет на себе почувствовать все прелести египетского проклятия! – всю дорогу до дома кипятился Аристарх Свистунов. – То есть этот Полсудский решил сбежать в Польшу, египтолог Лурье заболел, Эллен никого не принимает, графиня Розанова умерла, Асхаба твоего арестовали! Ну вот как… Ты, Глашка, палец порезала! Я, великий гениальный сыщик страны, и то одной ногой был практически в могиле! – при этих словах хозяина Глафира выразительно фыркнула. – А вот не смейся, дорогуша! Да-да, именно в могиле, и только отечественная медицина и чудо-пилюли доктора Лосева меня вернули с того света! – разгневался Аристарх Венедиктович и принялся размахивать руками. – Как, скажи мне, Глашенька, мне работать?! Кого опрашивать?! Тут и свидетелей не осталось! Доктора этого Лосева я видеть не хочу, опять примется мне пиявок своих совать куда ни попадя…
– Аристарх Венедиктович, вы забыли про князя Оболенского, художника Менжинского, купца Владимирского и друга княгини Эллен Стефана Саймона, – Глафира сморщила носик, так как в этот момент пришлось переступать через зловонную лужу, которых в этих краях было великое множество.
– Да помню я про них, Глашенька, все прекрасно помню. Но к князю Оболенскому Дмитрию Аркадьевичу нельзя так просто заехать, это человек большого ранга, его расспросами-допросами нельзя беспокоить. Тут протекция нужна, и не думаю, что князь как-то поможет в нашем расследовании, – покачал головой Свистунов. – Со Стефаном этим, болваном лондонским, тоже говорить не о чем. Ты разве не помнишь, дорогуша, как он дерзко и неучтиво с нами в прошлый раз себя вел?
Глафира неопределенно кивнула и, приподняв юбки, снова смело обошла лужу.
– Ох, и дернул меня нечистый пешочком по хорошей погоде прогуляться, – снова заныл гениальнейший сыщик.
– А как же художник Менжинский? Насколько я знаю, он снимает комнату где-то здесь на набережной. Пойдемте, Аристарх Венедиктович, я покажу! – Глафира уверенно двигалась в злачных переулках Васильевского острова.
– Да, к Менжинскому можно зайти, не велика птица. Только жара страшная, и не мешало бы подкрепиться, – желудок Свистунова издал звук раненого кита, но Глафира только отмахнулась.
– Домой вернемся, я вам ушицу со стерлядью подам, а сейчас надо со свидетелями общаться! – сказала как отрезала горничная.
– Со свидетелями! Ишь ты какая! А хозяин должен от голода умереть, – но уже гораздо тише огрызнулся сыщик. – Только давай быстрее двигайся, дорогуша, а то уха твоя только к вечеру на столе окажется. И все стерляди к тому времени испортятся… – но договорить Аристарх Венедиктович не успел. – Опля… – пробормотал он, увидев две знакомые фигуры у подножия сфинксов – стражей Аменхотепа Третьего.
Субтильную фигуру Филиппа Лурье и его вечный зонтик под мышкой сложно было не узнать, сейчас же он на повышенных тонах яростно спорил с художником Яковом Менжинским.
– Вы должны мне помочь, просто обязаны! Я вам заплачу! Ну же!
– Нет, я не буду! – кричал художник.
Увидев подходивших к ним сыщика с помощницей, Лурье фыркнул и отвернулся от художника.
– Добрый день, а мы к вам и направлялись! – радостно заявил Свистунов и затряс руку египтолога. – Вы выздоровели? Вам стало лучше?
– Как видите! – сквозь зубы процедил ученый, было заметно, что он совсем не рад встрече.
– А нам сказали, что вы с постели не встаете, вам очень плохо, – заметил Свистунов.
– Мне тоже сообщали, что у вас проблемы с желудком, – с вызовом ответил египтолог.
– Ох уж этот Поликарп Андреевич! Болтает направо и налево, никакой медицинской тайны, – покачал головой сыщик. – Да, я болел, но сейчас все прошло.
– Вот и у меня тоже все прошло, а сейчас извините, мне нужно бежать. Дела важные! – приподнял край шляпы Лурье.
– Но я очень хотел бы побеседовать о расследовании… и это не займет… о египетском проклятии…
– Извините-извините, я сейчас действительно не могу. Приходите ко мне в гости. К ужину. На этой неделе я вас жду. Обязательно, а сейчас мне некогда! Всего хорошего! – поклонился египтолог, но художник Яков Менжинский даже не повернулся в его сторону.
Глафира и Аристарх Венедиктович недоуменно переглянулись.
«И что это было?» – мысленно спросила у хозяина горничная, косясь в сторону застывшего как каменное изваяние художника.
«А черт его знает!» – так же мысленно ответил сыщик.
Глафира уже проработала у господина Свистунова более пяти лет и научилась без слов, только с помощью выражения лица и жестикуляции общаться с ним.
А сейчас Глаша обратила внимание, как жадно и увлеченно Яков Менжинский разглядывает каменных идолов – сфинксов. Глаза живописца казались безумными: в его зрачках Глафира увидела и силуэты величественных пирамид, и грандиозные храмы на берегах Нила, и даже оскаленные морды самих человекольвов.
Из наваждения ее вывел голос Аристарха Венедиктовича:
