— Я уже говорил тебе, — сказал Прэйсиан. — Я не горжусь тем, что сделал мой народ, и своими собственными действиями тоже. Однако я верю, что вместе мы можем создать лучший мир.
— Что мы можем предложить Ши'Хар?
Тиллмэйриас выгнул золотую бровь:
— Одних только хлеба с маслом уже хватило бы. Мы можем научиться у твоего народа гораздо большему, чем пока можно увидеть.
Он сидел на краю кровати, вертя в руках цистру. Это был тот же самый инструмент, который он создал во время своего пленения годы назад. За прошедшие годы Тирион подумывал о том, чтобы сделать другую цистру, но не мог найти силы для такой работы.
Наверное, она бы и не получилась такой же хорошей. Делая эту, он отчаянно искал хоть что-то, чем можно было занять время. Несмотря на недостаток надлежащих инструментов и материалов, он потратил недели и недели, мастеря этот экземпляр. Скука и одиночество заставили его прилагать все усилия, чтобы сделать цистру настолько хорошей, насколько она вообще могла быть.
Он просто больше не мог снова выделить время на что-то подобное.
Тирион лениво дёрнул струну, а затем начал играть конкретную мелодию. Сегодня он играл один. В прошлом его семья просила — нет, требовала, чтобы он играл для них каждый вечер, но теперь это было уже не так. С тех пор, как он съел лошти, они постепенно потеряли воодушевление в отношении его музыки.
Это случилось не вдруг. Сперва несколькие из его детей уходили после окончания ужина, поскольку у них были другие занятия, но со временем всё больше и больше отговаривались каким-то делами. В конце концов это стало ему очевидно. Когда он брал в руки цистру, все разбегались, и никто больше не просил его сыграть.
Он чувствовал, что музыка его изменилась, но не мог точно сказать, что именно было не так. Поэтому он играл один, чтобы остальным не приходилось вынужденно улыбаться и притворяться, что им нравится.
Дверь открылась, внутрь зашла Кэйт, и её взгляд упал на его инструмент.
Тирион встал, и начал откладывать цистру в сторону:
— Ничего, я могу позже… — начал он.
На её лице мелькнула вина, но затем она его остановила:
— Вообще-то я бы хотела, чтобы ты сыграл для меня.
— Тебе не нужно притворяться, Кат. Я знаю, что никому больше не нравится моя музыка, — сказал он ей.
Она раскрыла рот, собравшись отрицать это, но потом снова закрыла. Чуть погодя она извиняющимся тоном сказала:
— Она — другая, но не плохая.
Тирион вздохнул.
— Всё равно сыграй мне, — подтолкнула она.
— Почему?
— Я хочу услышать кое-что, — нежно сказала она. — Ты помнишь ту мелодию, которую играл для меня на горе, когда мы были подростками?
Тирион нахмурился:
— Тебе придётся говорить точнее.
— В тот день, когда я принесла тебе обед, — напомнила она. — Когда я впервые в жизни принесла тебе обед. Ты играл, когда я поднималась по склону холма, а когда я добралась до тебя, ты просто продолжал играть, будто меня там не было. Ты помнишь?
Он улыбнулся:
— А ты начала плясать джигу.
Это было приятное воспоминание. Подняв взгляд, он увидел, как она смотрела на него, нет… наблюдала за ним, с выражением, которое очаровало его так много лет назад. Её зелёные глаза будто сверкали то ли вопросом, то ли весельем, он никогда не мог определить, чем именно.
Именно так выглядело её лицо в тот день, когда она танцевала на склоне горы.
— Ты сыграешь для меня? — спросила она.
На миг он забыл о настоящем, забыл о прошедших годах и всём том ужасе, через который был вынужден прожить. Он хотел только одного: сыграть для неё.
Но мелодии просто не было. Сколько бы он ни хотел, у него отсутствовала память о музыке, которую он играл в тот день. Он мог с абсолютной чёткостью пережить тот миг, вспомнить каждое слово, которым они обменялись, вспомнить, как свет зажигал её волосы — но музыка, лившаяся с его пальцев, была лишь туманным ощущением.
— Это была не одна из заученных мною мелодий, Кат. Это было что-то, что я придумывал на ходу. Я в те времена часто это делал, чтобы заполнить время, пока наблюдал за отцовскими овцами, — попросил прощения он, пожимая плечами.
Она улыбнулась, отказываясь сдаваться:
— Не обязательно играть именно ту же мелодию, просто сыграй мне под настроение. Играй то, что было в тот день у тебя в сердце.
Для обычного музыканта такая просьба была нелепой. Музыка представляла из себя структуру и гармонию, попытки создать её без плана обычно выливались во что-то несвязанное и неприятное. Но Тирион знал, что мог делать именно то, о чём она просила. Он так много времени провёл за игрой, что мог забыть о структуре, и позволять чувствам управлять пальцами.
Но с тех пор, как он съел лошти, делать такое он уже не мог. Когда он пытался, случалась что-то странное, и его музыка становилась странной, застывшей… холодной. Даже когда он играл песни, которые знал наизусть, они каким-то образом оказывались запятнанными непреклонными правилами, которые теперь, казалось, были встроены в его разум.
— Я не могу.
— Можешь. Просто вспомни, что ты чувствовал, — настаивала она.
