— Скажите, святой отец, вы что-нибудь слышали о Раббане Комасе? — спросил как-то монарх, наблюдая, как монах пересаживает чахлый росток из одной грядки в другую.
Анри Контский встал, удивленно глядя на короля. Руки его были испачканы в земле, это странным образом усиливало впечатление его обескураженности.
— Да, Ваше величество, слышал.
— И что же именно?
— Я тогда был еще совсем молодым человеком, ваше величество. Раббан Комас это несторианский архиепископ из Ирана.
Король покачал головой.
— Из Китая.
— Да, да, именно. Его послал иранский ильхан. Это было очень странное событие. Сейчас, когда вы напомнили о нём, оно все отчетливее проступает у меня в памяти.
Филипп усмехнулся.
— Да, это был словно визит райской птицы. Посольство из сна. Но, что интересно, иранский владыка предлагал мне конкретное дело. И благородное к тому же.
— Любопытно было бы узнать, Ваше величество.
— Союз. Против турок. Пять тысяч войска. Освобождение Гроба Господня. Я почти дословно помню те переговоры. В предложениях потомка их… я забыл как его имя, монголы зовут его Потрясателем Вселенной; так вот в предложениях его не было ничего фантастического. И я почему-то уверен, что ильхан меня бы не обманул, возьмись я за это предприятие. Кажется тогда во мне зародилась эта тяга на восток.
— И что же помешало свершению этого богоугодного дела, Ваше величество?
Филипп присел на корточки и потрепал пальцем только что посаженый росток.
— Мечта моя была похожа на это растение. И Ангерран де Мариньи, впрочем тогда еще не обладавший в своем имени дворянской приставкой, отсоветовал мне.
— Понятно.
— Вы знаете, святой отец, какие советы действеннее всего?
— Не думал об этом, Ваше величество.
— Те, которых вы не просите. Мариньи как-то в разговоре, в моем присутствии, но не обращенном ко мне, сказал, что для своего времени уже походы Ричарда Львиное Сердце были явлением устаревшим. Он разорил страну дабы прославиться лично. Это не дело государей.
— Возможно, он был прав, — осторожно сказал монах.
— Возможно. Но времена меняются. Никогда нельзя сказать заранее, время ли сейчас идти на восток или не время. Есть ли страшнее прегрешение, чем упущенная возможность? Я имею в виду королевские прегрешения. А Ангерран… — король слегка искривил в улыбке губы — когда-нибудь о нем скажут, что он опередил свое время. Не обо мне, заметьте, о нем. И мне его жаль. Что-то есть невыразимо жалкое в этом стремлении опередить время, подтолкнуть его. Насколько величественнее выглядят те, кто от времени отставал. Тот же Ричард.
Анри Контский молчал, понимая, что король не нуждается в его комментариях к своим речам.
— Но со временем понимаешь, что не во времени суть. Простите мне этот каламбур, святой отец. Отставание от него, и опережение, одинаково неважно. Как Вам кажется, вы понимаете о чем я говорю?
— Мне кажется, да.
Филипп встал с корточек и помассировал затекшие ноги.
— Тогда, вместе с китайским несторианином прибыл к нам и какой-то монах, учитель их веры. Не несторианский проповедник, а китаец с бритой головой. Он неплохо говорил по-французски. Мне довелось побеседовать с ним. Юношеское любопытство.
— Как же он смог выучить наш язык в тех краях?
— Этого я не знаю, но помню, что он рассказывал поразительные вещи. Не только о своей вере, но и о востоке вообще. Поразительные по своей глупости. Так, по крайней мере, мне тогда показалось.
— Вы не могли бы что-нибудь вспомнить из его речений, Ваше величество.
— Очень много лет прошло, но главная мысль довольно проста. Аргументы забылись, а она сама вот — душа человеческая не умирает.
— То же глаголет и Святая Церковь.
Король поморщился.
— Не спешите, святой отец. То, да не то. Причем, что интересно, китаец этот рассказывал сие не о своей, желтой, как он сказал вере, она сама меня нисколько не заинтересовала, а о вере какого-то большого соседнего народа. Так вот мысль эта вот в чем. Души не просто бессмертны. Они переселяются из одного тела в другое и так множество раз. Моя душа может влететь после моей смерти в тело какого-нибудь вора, или шлюхи. А ваша вселиться в собаку или в константинопольского патриарха. Разве не чушь?
— Чушь, ваше величество, — убежденно сказал монах.
— Более того, он утверждал, что моя душа где-то блуждала, в ком-то жила до вселения в мое тело. И мне не дано постигнуть, где именно она шлялась. Какая дикая идей!
Анри Контский истово перекрестился, чем побудил Его величество к такому же действию.
— Еретическая, безбожная и нелепая мысль. Она известна церковным мыслителям издавна, приписывается она одному старинному греку по имени Пифагор и даже его современникам была высмеиваема. Так что ваш монах не сказал вам ничего нового, а просто повторил старинную глупость.
— Пифагор, — задумчиво произнес король.
— Наши математики и геометры используют его некоторые практические мысли при возведении зданий и мостов, но , в целом, Святая Церковь отвергает и осуждает его нелепое учение.
— Ну и отлично! — сказал резко король и не попрощавшись пошел вон из оранжереи.
